Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

Крестьянские восстания загорались на правом берегу Днепра — против москалей, против ляхов, против гайдамаков, против кого попало, только — дайте дыхать мужику!

Врангель нашел момент показаться сильным: он желал мира, черт с ней, с Россией. Да владеет каждый тем, чем владеет, и — шабаш!

Врангель висел камнем на быстрых ногах большевиков.

Испытанный выход из неразрешимой свары — каждый да владеет, чем владеет, — мерещился не одному Врангелю. Поляки, нежданно-негаданно приблизившиеся к своей государственности и почти что — од Можа до Можа, тоже надеялись на этот выход. Двенадцатого июня Керзон не выдержал нейтралитета, стукнул по столу великобританским ультиматумом: прекратить русско-польскую войну, установить рубеж по естественной этнической границе! А иначе — плохо будет! Поляки взбодрились, предложили переговоры в надежде отодвинуть эту неясную этническую границу подальше на восток. Но большевиков стук из Лондона не напугал.

Двадцать второго августа, в Минске, товарищ Данишевский на заседании мирных делегаций предъявил польской стороне свой ультиматум, изложенный товарищем Каменевым: польская буржуазия разоружается, польская буржуазия гарантирует, польская буржуазия обязуется…

Ультиматум был учтиво выслушан в прохладном помещении и запит настоящим виши, доставленным из Франции через уже не существующую, поверженную Версальским договором Германскую империю. А назавтра поляки за тем же виши хладно заговорили с москалями о границах тысяча семьсот семьдесят второго года…

Поляки тянули. За ними лежала побежденная Германия. Западные границы Речи Посполитой были обеспечены. Немецкие офицеры — возможно, лейтенанты в моноклях, может быть, даже уланы и гусары смерти, — горя бесплодной жаждой мщения к французам и англичанам, рванулись кто куда — к Троцкому в большевики, к эмиру Фейсалю в младосирийцы, к Мустафе Кемаль-паше в турецкие националисты.

Богатая правящая Россия бежала из России в хохлы, в ляхи, к черту на рога, грозясь кулаками. Кулаки были как бы голые — без перстней, спрятанных от дурного глаза.

Полякам было с чего тянуть. Французские пушки ехали к Варшаве на немецких платформах. Врангель висел на большевиках. Добровольческая армия еще стреляла.

Но причины, спасшие Добровольческую армию в восемнадцатом году, теперь губили ее. Возмутившееся два года назад мерами совдепов против кулацкого элемента, против мелкобуржуазной стихии, справное казачество ринулось было к Деникину защищать свою землю. Разбогатев под его началом, перегнав на Дон, на Кубань реквизированные табуны, стада, вагоны с добром, Добровольческая армия желала — по домам. Надежда господ офицеров на Учредительное собрание, избранное по желанной четыреххвостке, — прямые, всеобщие, равные, тайные выборы — выгорела в пожарах, в экзекуциях, в самогоне. Приблизительная общность политических взглядов армии Деникина — Врангеля столкнулась с монолитом красного единомыслия.

Свиты его величества генерал-адъютант Брусилов, по стерпев обид, наносимых белогвардейцами коммунистическому идеалу, призвал еще не прозревших господ офицеров под красное знамя — сбивать польский гонор Красные, растоптавшие православие, самодержавие в народность, оказались более русскими, чем белые. Красные, сами того не ведая, простодушно осуществляли православную, самодержавную, народную мечту Каткова о политически единой Руси — без буржуев, без партий, без наций, без ничего, кроме справедливости.

Четверть века высокоумной тяжбы с самодержавием достигли результата.

Русские интеллигенты — преемники вечной неизъяснимой вины перед народом, — наголодавшись, набегавшись, намучившись, нахлебавшись страстей, наконец, прозрели, приняли муки свои сладостно, по-православному, как расплату за долги. Они со слезами раскаянья признали простецкий резон меньшого брата — забитого веками, запоротого до усмерти и воспрявшего духом: бей буржуев! Политическое настроение изумленной, развороченной, устрашенной и устрашающей, запуганной и озлившейся России было едино: расправа добра со злом, державный самосуд.

Максим Горький, еще два года назад казнивший большевиков на огненных страницах своей «Новой жизни», наконец, объявил Ленина, Дзержинского и Лациса мучениками террора. Он сочувствовал им, он склонялся перед ними, он поклялся, что совесть никогда не позволит ему судить их.

Беспощадным неистовством сколачивала новая власть расползающуюся Россию, загоняла в разряды, отсекала лишнее.

Смертельно уставшая от войны Европа прибиралась в своих маленьких странах. Жечь Посполита од Можа до Можа складывалась не победой — усталостью. Французы утешали себя тем, что Ленин, как Наполеон, угадал, чего хочет народ. Им льстило, что московский диктатор не чужд фантазиям Робеспьера. Англичане самодовольно вспоминали Утопию. Немцы гордились проницательностью Маркса.

Дело уже было не в профессионализме генерала Вегана, отбившего большевиков от Варшавы, и не в том, что советским экспертом состоял бывший царский военный министр генерал от инфантерии Поливанов. Дело было уже не во Врангеле и не в Слащове.

Дело было в том, что Европа хотела спать, а чека только начинала бодрствовать.

Шахматная партия, предлагаемая людьми в довоенных фраках, была обречена: красные играли бильярдным кием. Красный монолит был несокрушим.

134

Подложив руки под зад, Кельбас покачивался на мягком диване то ли от хода поезда, то ли — пробуя мягкость.

Юлия Семеновна смотрела в окно.

Шаг, на который она решилась («у нас нет ничего общего»), все еще казался ей нереальным. От того венского поезда до этого пролетело семь лет. Годы были реальными и все было — реально. Она пробовала вспоминать, но помнила только тот поезд и Павла, которого надо было забыть. Смущенная греющая улыбка теплилась на щеках.

За окном, нешироким и протертым старательно, так, что сияли следы тряпки, медленно, нехотя ползла подмосковная весна — взбученная земля сверкала синими лужами, в черных кустах застрял грязный угольный развалившийся снег.

Как она решилась? Почему она здесь?

Все надо делать решительно и быстро, сказала Наташка Толкачева. А Павел? Павел — обыватель, типичный спец, в лучшем случае. Он все равно эмигрирует.

Грохот встречного поезда оттолкнул Юлию Семеновну от окна. Она отстранилась. Бурые теплушки потянулись близко, рядом.

— Хлеб повезли, — сказал Кельбас.

Замечание это подбодрило Иванова:

— Помните, как мы с вами хлеб везли из Царицына, Юлия Семеновна?

В тени проходящего товарняка притемненное лицо Егора Иванова вспыхивало светом межвагонных разрывов. Она глянула в его светло-серые глаза, в которых не было победы. Он спросил только о хлебе.

— Конечно, помню, — сказала Юлия Семеновна, нм в памяти своей увидела не хлеб, а закуток в теплушке — купе, сооруженное для представителя ставки. «Выходите за меня замуж», — сказал тогда Иванов. Она засмеялась, а он обиделся…

Товарняк прошел.

— Вот, Егор, как дело-то обернулось, — сказал Кельбас. — Губернатор ты и есть губернатор. Председатель губисполкома. В первом классе едешь с молодой партийной женою!

Вагон был второго класса. Юлия Семеновна хотела исправить ошибку, но промолчала.

— Ну — еду, — улыбнулся Иванов, — и что?

— Говорю — красный губернатор… И я, стало быть — с бочкю́…

— Коли на то пошло, — добродушно