Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

— Кто же? — улыбнулась Юлия Семеновна.

— Как — кто? Писаря! Новые эксплуататоры! Столько писарей выросло! В грибной год поганок столько не родится! И — давай кушать! Они, что ли, накормят рабочего человека? Им бы самим продержаться.

— А при чем товарищ Шляпников?

— Товарищ Шляпников говорит прямо — пролетарии, держись за профсоюз. В случае чего — бастуй, стой на своем, не давайся писарям! Гони их в шею! Вот как он говорит! А выйдет — по Троцкому! Иначе у пас никак нельзя. Народ несознательный еще… Надо учить…

— И это все, что ты запомнил на съезде? — спросил Иванов.

— Зачем? Многое я запомнил — как ругались, кап этот старичок товарища Рыкова лошадью обозвал… И как резолюции голосовали… Запутали они Ленина и дым… Наполеона приплел ни к селу ни к городу, как Маркса какого. Учит нас Наполеон ввязываться, мы и ввязываемся.

Юлия Семеновна с удовольствием увидела, что Кельбас был не так прост. Он все прекрасно запомнил. Ома и сама не очень ясно представляла себе, зачем Ульянов цитировал Наполеона.

Егор Иннокентьевич вез своего человека. Он выпросил его у Кобы, это она тоже понимала. Кельбас состоял при Иванове еще тогда, в Царицыне. Это был матрос на думающих. Он был темен, но, как и все эти удивительные люди, поражал Юлию Семеновну точностью рассуждений. «Берет суть», — вспомнила она слова покойного товарища Кныша.

— Ну — ввязались, — сказал Кельбас, — и кто кого перекричит… А о чем крик? Ленин… И — бледный такой… Больной, что ли?

— Да, он много работает, — сказала Юлия Семеновна, — не жалеет себя…

— Не жалеет… Видишь, как… Он себя не жалеет, они его не жалеют, друг дружку кусают, а зачем? Ну — ввязались, а дальше?

— А дальше, — бодро сказал Иванов, — возьмешь в руки губернскую партийную организацию — тысячу шестьсот сабель!

— Так кабы — сабель! — протянул Кельбас. — А то ведь — не сабель! С саблями-то дело ясное, а вот без них как? Как накормим людей, Егор, вот что ты мне скажи? Как загоним их в трудармию? Неужели опять — кровь?

*

Егор Иванов испытывал горькое предчувствие. Диктатура оборачивалась тем, чем должна была, в конце концов, обернуться.

Он понимал, что Ленин не допустит никого вровень с собою. Все эти обиженные — Сапронов, Лутовинов, Киселев — говорили дело. Даже молодой Каганович (Егор называл его про себя конокрадом) кричал против бюрократии. Но набольшие — Троцкий, Каменев, Преображенский держались кучно. Крестинский спокойно, будто ничего не было, поблескивал круглыми очками — диктатура, значит, диктатура — нечего воду мутить…

И слово нашли подходящее — централизм.

Ленин не выдержал: потрудитесь избрать ЦК, чтобы управляло без обид. Как распределять кадры, чтобы всем нравилось? Оргбюро распределяет силы, а Политбюро ведает политикой. Как их разграничить? Где кончается политика и начинается ее практическое осуществление?

Но и не эта горячность удручила Егора Иннокентьевича, а старые слова, обретшие новую суть. Масса — вчера еще бывшая революционной, сегодня объявлена бессознательной, мещанской! Самодеятельность масс — вчера еще именовавшаяся основой революции, объявлена атаманщиной. Вчерашние активисты теперь — дезорганизаторские элементы…

Конечно, все так. Сколько людского барахла кинулось на новые революционные посты! Сколько горластых босяков пристало к власти! Конечно, надо их — к ногтю. По в том-то и штука, размышлял Егор Иннокентьевич, что малая кучка коммунистов, тасуемая, как неполная колода карт, взвалила на себя груз немыслимый, неподъемный, взвинтив эту самую массу на справедливость, на гражданскую войну, на стрельбу друг в друга до победного конца. В том-то и штука, что, двинув в политику всех от мала до велика, перевернув вверх дном лежалую, тиходумную, нерастревоженную Россию, не приученную ни толком слушать, ни толком стрелять, кучка эта, к коей причислен был и он, Егор Иванов, освободила бывшее государство от государственного порядка, будто выбила зубья в шестеренках, и крутится теперь трансмиссия эта, то буксуя, то зацепившись невпопад, и оборачиваются ее вихляющие валы непредвиденно, несмазанно и страшновато. И один разговор — пуля, и одна забота — успеть первым.

Но самая суть, думал Егор Иннокентьевич, состояла и том, что развороченная страна отчаялась от безделья, кинулась в митинги среди заросших бурьяном полей. Как же вернуть мужику плуг? Как же заставить его (опять — заставить!) пахать землю? Как же уговорить, его не пулей, а добром, выгодой?

Ничего такого на съезде сказано не было. А только одно — кто главнее, кто главнее, кому слушаться, кому — приказывать…

Будто в безумном главенстве этом — смысл бытия.

*

Декретами, реквизициями, пайками, уговорами, посрамлением, лестью, пророчествами, угрозами, обещаниями, расстрелами — революция загоняла Россию в единое сословие.

Велеречивые правдолюбцы, клеймившие предпринимателя пауком, кровососом, разбойником, кулаком, возликовали, обретя железную власть, и наконец-то объявили торговлю жупелом — воровством, отступничеством от Революции. И народ, исконно мелкоторговый, шебутной, пронырливый, оцепенел от ужаса — чем жить?

Господское высокомерие к купле-продаже обрело, наконец, беспощадную чугунную силу государственного запрета.

Барственное презрение к ремеслу, к делу рук ради пропитания, к суете ради прожитка, к молочишку ради детишек, к услужению ради куска хлеба обрело, наконец, беспощадную силу державной власти.

И слово — могущественное, непререкаемое, лютое и мстительное встало вначале всего, и ничто без него не начинало быть, что пыталось быть.

И тогда народ — исконно мелкоторговый, шебутной, пронырливый, веками пребывавший в суете ради прожитка, в ремесле ради пропитания, в услужении ради куска хлеба — от смертельного отчаянья уразумел суть небывалого, немыслимого бытия: ни крестом, ни мастер ком, ни серпом, ни молотом, ни швайкою, ни аршином, ни честью, ни мерою не жить больше, а жить отныне — словом. Словом-наговором, словом-заклятием, словом-кистенем: смерть буржуям! На том и ставить нехитрый свой торговый оборот…

135

В ВСНХ, в Гомзе, то есть в Государственном объединении машиностроительных заводов, служил старый знакомец Павла Кордина Михаил Александрович — тот самый товарищ Мишель, с которым встречались они еще и Кракове, а потом на коршуновском заводе. Бывший тамбовский помещик, искавший Плеханова, бывший патриот, проклявший брата-циммервальдца, бывший военпред, отрекшийся от юношеских увлечений, бывший штабс-капитан, поднявший свой батальон брататься с проклятым тевтоном, товарищ Мишель, как истинно русский человек, был искренен всегда, в любую данную минуту. Он был искренен, когда требовал возвести на престол Кирилла Владимировича и когда требовал отдать власть Думе, Петросовету, большевистскому органу этого Петросовета. Он был искренен всегда и всегда был готов отдать жизнь (и тоже искренне!) за свои сиюминутные убеждения. Мученическая смерть брата Вольдемара, от которого товарищ Мишель отрекался, но которого обнял горячо, братски в