Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

Его взяли на корабль, и потом он рассказывал, как там, на корабле, он требовал от удивленного адмирала королевского флота прекратить стрельбу. Адмирал видал на своем веку немало. Но, должно быть, Агамемнона, говорящего на изысканном французском языке, адмирал еще не встречал в своих странствиях.

— С кем имею честь, сударь?

— Я — Максимилиан Волошин.

— Не имею чести, — пробормотал адмирал, стесняясь своего тяжеловатого французского языка. — Надо полагать, эта земля — есть ваша собственность?..

Собственность он сказал по-английски, «прайвэт».

— Я — собственность этой земли! На этой земле природа изобразила мой профиль миллион лет назад. И, разумеется, не для того, чтобы ваши снаряды разрушили его!

Адмирал осторожно посмотрел в иллюминатор на сплюснутые, бесформенные камни, покосился на Волошина:

— Вы здесь обитаете?.. Ваш французский язык понуждает меня думать о том, что мне оказывает честь примечательный джентльмен…

Волошин морщился от неуклюжих словопостроений англичанина.

— Я — поэт!

— К моему несчастью… я не знаток поэзии… 

— От вас и не требуется знакомство со стихами, адмирал, — успокоил Волошин, — Но подобно Веллингтону, известность которого состоит лишь в том, что он разбил Бонапарта, вы рискуете прославиться разрушением древней Киммерии! Это колыбель человечества! Именно здесь праотец Ной сооружал свой ковчег.

Адмирал покосился на сероватую полоску берега:

— Чем же я могу быть вам полезен?

— Не стреляйте!

— Боюсь, я недостаточно точно выразился, дорогой поэт. Я хочу спросить — чем могу быть полезен вам?

— Тем, что не станете стрелять по древней Киммерии!

— Но жизнь в уединении, даже в таком восхитительном, сопряжена с трудностями… В такое неопределенное время вы удалены от цивилизации (адмирал подыскивал слова), насколько мне известно… продовольственной.

— Поэт живет подаянием, — перебил Волошин, — не трудитесь, адмирал, подаяние не унижает поэта, оно возвышает дающего.

Адмирал повеселел, даже вздохнул облегченно:

— Вы меня избавили от затруднений, дорогой поэт! Я буду иметь и честь и удовольствие рассказывать детям и внукам о счастливой встрече с вами…

Адмирал подумал и закончил выспренно, что заставило Волошина вновь поморщиться от безвкусицы:

— Вы носитель истинной величавости, дорогой поэт!..

Назад Максимилиана Волошина везли в том же катере, нагруженном ящиками. Катер ткнулся в гальку. Английские матросы спустили трап, спрыгнули в воду и раскатали по трапу и далее на берег мат, по которому предстояло пройти поэту. Волошин ступал к дому, за ним несли тяжелые ящики. Два молодых офицера смотрели то на Волошина, то на Карадаг и переговаривались, как провинциалы в музее. Один из них робко проговорил по-французски:

— Извините, господин поэт, нашу неучтивость… Мы не хотим выглядеть невоспитанными зеваками… Нас поразило сходство этой горы… извините… с вашим лицом…

— Скажите об этом вашему адмиралу, — поднял бороду Максимилиан Волошин. Каменный Карадаг повторял его профиль.

— Непременно! — воскликнул юный англичанин. Как жаль, что господин адмирал не увидит этот феномен своими глазами!

К полудню эскадра исчезла, как растаяла.

Потом прибежал из поселка Баранов, что-то кричал, но слушать его было неинтересно, как бывает неинтересно отрываться от чтения «Дон Кихота», чтобы завернуть назойливо капающий кран…

*

Кто может предугадать свою судьбу, кто может даже отдаленно, даже приблизительно предположить, как она поступит?

Павел Кордин рванулся в Евдокимовку, чтобы порвать с прошлым, чтобы вытеснить из сердца, из жизни Юдифь. Он не хотел ее знать, не хотел ее видеть, не хотел о ней думать, но думал только о ней, и в душе его теплилась надежда на чудо: авось он ее все-таки увидит. Он без труда выяснил, с кем она бежала, и даже узнал, что Иванов назначен председателем губисполкома в губернский город, в тот самый город, возле которого она впервые неумело поцеловала Павла Кордина.

Теперь он добирался с Барановым в Евдокимовку, в ту самую Евдокимовку, где когда-то, сто лет назад, Павел Кордин собирался стать на ноги и просить у надменного Берга руки его своенравной дочери.

— Большой завод? — спрашивал Баранов.

— Придется начинать сначала, Николай Степанович… Продукция завода еще не значится в планах ВСНХ…

— Обозначим…

Баранов рвался в дело. Назначение льстило ему.

Но кто может предвидеть судьбу?

Баранов рвался в дело, Павел Кордин пытался забыть Юдифь, а на юге Украины метались разбитые, но никак не сдающиеся советской власти отряды батек.

Под Пологами поезд обстреляли, Павел Кордин и Баранов ушли в степь, и тут им повезло: они попали в какую-то полупартизанскую часть, с которой добрались до Азовского моря.

Павел Кордин предложил Баранову добираться морем до Мариуполя. Это, конечно, была авантюра, но Баранов ждать не хотел. К Крыму стягивались красные войска — выбивать Врангеля. Война кончалась. Нужно было в Евдокимовну, на завод и — немедленно.

Но в Мариуполь они не попали.

Три дня они бултыхались по одичавшему морю, и, когда шаланда ткнулась в берег, выяснилось, что они — в Крыму.

Так они попали к Волошину…

*

В Коктебель вошел отряд красных китайцев, разместился в поселке. Человек десять пришли в волошинский дом, молча, ничего не говоря, будто в доме никого не было, втащили на «палубу» пулемет, зацепив бюст Зевса Громовержца. Какой-то китаец придержал бюст, крикнул что-то по-китайски и вдруг, повернувшись к Павлу Кордину, сказал:

— Люкичай живая… Архангельска ходила…

Это был Пей-фу. Косу он отрезал и был на одно лицо со всей своей командой. Команда недолго побыла на «палубе». Сняли пулемет так же внезапно, как поставили.

Павел Кордин хотел было объяснить Пей-фу, как оказался в Крыму, но китаец, сказав про Коршунова, не обращал внимания на него.

К дому прискакал на небольшом коне какой-то картинный юноша в крагах, в кожанке, в красных суконных бриджах:

— Товарищи китайцы! Перед вами типический очаг буржуазного уединения! Награбив прибавочную стоимость, эксплуататоры строили из пота и крови трудящихся масс оазисы контрреволюции! Именем республики — обыщите тщательно помещение! Товарищ Пей-фу! Вы назначаетесь комендантом со всеми вытекающими последствиями!

И — ускакал.

— Большая дурака, — сказал Пей-фу.

У него были основания так считать.

Два года назад картинный юноша по фамилии Дунаев, служивший в Якиманской управе, а потом перешедший в чеку, собирал под красное знамя прислугу купеческих особняков. На одном митинге Дунаев потребовал, чтобы Пей-фу рассказал трудящимся массам, как его эксплуатировал буржуй Коршунов.

— Хазяйна халву давала, — сказал Пей-фу.

Дунаев закричал:

— Товарищи! Вот утонченная, садистическая эксплуатация! Капиталист заставляет своего голодного раба есть сладкое, отказывая ему в самой необходимой пище!

Пей-фу еще тогда понял, что Дунаев «большая дурака», но до поры терпел его. Он приставил к Волошинскому дому свою команду, приказав в дом не входим, и никого не впускать. Приказывал