Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

самих себя. Судьба Джунковского была им — увы — ясна. Они защищали провалившееся в прошлое бытие, живою принадлежностью которого они остались, чтобы предстать перед наэлектризованным фанатическим злорадством прокурором и угрюмым, непроницаемым, таинственным чекистом с ледяными чухонскими глазами.

Они слушали приговор скорого суда, как будто приговор этот касался каждого из них, и слезы бессилия мешали им видеть друг друга. Они слышали удовлетворительный гул публики, бессловесный, издаваемый всеми сразу и никем в отдельности.

— Верный слуга царизма… На его руках кровь пролетариата… Верный пес монархизма… Удушение народного пробуждения… На основании изложенного…

Гул утих в ожидании. Сейчас будет произнесено слово, ставшее привычным, желанным, удовлетворяющим, слово, сделавшееся подарком, призом, выигрышем и беспроигрышной лотерее, в которой все как сговорились, поставили на один-единственный шанс — на справедливость.

— Заключить Джунковского, — железно сказал Петерс, — в концентрационный лагерь вплоть до окончания гражданской войны без применения амнистии.

Выигрыш не выпал. Тишина недоуменно висела над всеми. И в тишине этой вдруг треснул негромкий голос: — А расстрел?!

*

— Странный приговор после такого состава преступления, — сказал Павел Кордин, — либо они надеются, что гражданская война никогда не кончится, либо Джунковский оказал революции какую-то особую услугу…

— Он выдал Малиновского, — сквозь зубы проговорила Юдифь.

Павел рассмеялся:

— Хороша услуга! Скажи еще, что он разоблачил Распутина!

— Малиновский расстрелян! Потому, что… Потому, что…

Она вовремя сдержалась. Она никогда никому не говорила о Малиновском, она только вспоминала о нем. Храни тебя Бог, племянница, сказал ей Малиновский, когда они ехали в Вену.

Но Павел не придал значения ее замешательству:

— По крайней мере — покамест Джунковский жив. Когда пуля пролетает мимо чьей-нибудь головы, мне становится веселее, как будто она пролетела мимо меня… Жаль, что веселье посещает меня так редко…

132

Горпиненко взял у Полостнова газету, разгладил на колене и стал читать:

— «Казаки в Сибири с нами борются, чтобы мы не отобрали у них землю. У них земли много. Поэтому надо с ними сговориться…» Сговориться.

Гудзь, прибывший недавно с войны, где в конной товарища Буденного записался в партию, затевал теперь в Константиновке бедняцкий комитет, следил зорко за контрой.

Выслушав прочитанное, Гудзь насторожился:

— Это как же?

— Погоди… Тут сказано так: «Пускай ихняя земля при них и останется и порядки у них пускай свои будут».

— Это кто же так расписывает? — закипел Гудзь,

— Погоди, Гудзь, сатаниться! Нехай далее берет!

Горпиненко взял далее:

— «Порядки у них свои будут. А мы на своей земле будем коммуной устраиваться, и когда дело пойдет на лад, тогда с нами и наши противники соединятся. Прошу вас, братья-товарищи, кончайте скорей междоусобицу. Насильно в рай никого не затащишь».

— Все? — спросил Гудзь.

— Должно быть — все.

— Пришить его надо за такие слова!

— А может быть, это — Ленина слова? В газетке же не написано!..

Гудзь захрипел:

— А ну повтори… А ну повтори, что ты сказал за товарища Ленина…

— Не… — протянул Полостнов, — не Ленина. Тут прописано — «середняк Михайлов».

— Чего — Михайлов?

— Подписано, стало быть, Михайлов. Не Ленин, стало быть.

— А откеля он взялся — Михайлов?

— Стало быть, взялся…

— Пришить! Как так кончать? Это их кончать надоть, колчаков! В рай их тащить? Я их потащу в рай! Земли у них много, а у нас — мало. Землю им оставлять? Горпиненко, читай дальше! Что там дальше сказано?

— Ничего не сказано.

— Брешешь! Там должно быть сказано — по законам революционной совести — к стенке энтова Михайлова! И что уже пришили сказано!

— Не… Не сказано…

— Не может того быть, чтобы в газетке не сказано, кого пришили!

— Чего — землю? Ихняя земля — звон где… Оставляй не оставляй, стало быть, при них и останется.

— Как это так — останется? Отберем — не останется…

— Что же ты ее — сюды привезешь?

— А может быть, я туды поеду? Как тогда?

— Скатертью… Нам тута более достанется… Твою поделим.

Гудзь рванул рубаху, но не разодрал:

— На! Дели меня! Контра!

— А чего его делить, мужики? Три сажени бурьяна, да и тот не растет… А в Сибири дивствительно… Земли много… Всем хватит…

— Отбирать надоть землю!

— Как же?.. Без земли?..

— Вон как прописывают в газетке… Всю Россию прокормить возможно, ежели — машины, к примеру…

— Машины — да… А с чего кормить-то, ежели, к примеру, нет земли?.. Вон — у Циммельгофа — машины были… Иде они, к примеру? А земля — можно и сохою — вырастет…

— Конешно, вырастет… А потом — отберут… Хлеб-то, говорю, отберут… По разверстке… Так что земля, конечно, ежели… Ее пахай не пахай — один конец…

— Отбирать надоть землю!

— Отбирать — не давать… Так-то, мужики…

Двадцатый год

133

Ни одна кампания Наполеона не была столь стремительна, как походы Польской войны.

Маленькие городки, державшиеся в пятнадцатом году по нескольку месяцев против Гинденбурга и Людендорфа, теперь переходили из рук в руки по три раза на дню. Наблюдательная лондонская газета «Таймс» отмечала при этом крайне малый коэффициент кровопролития.

Пять лет назад русские чудо-богатыри на плечах неприятеля врывались в польские деревни и отпаивали молочком младенцев, коим вылощенные прусские лейтенанты в моноклях и коварные немецкие сестры милосердия выкалывали голубые славянские глаза. Пять лет назад поляков спасали от тевтона. Так писали тогдашние газеты.

Однако новая словесность, классовая, марксистская, прояснила сознание, и, подобно тому, как газеты пятнадцатого года считали, что вся германская армия состоит сплошь из улан и гусар смерти, — теперь, когда никакой германской армии уже не было, газеты объявили польских жолнежей и хлопов сплошь белополяками и буржуями, переводя стародавнюю славянскую распрю и справедливую освободительную войну.

Поляков теперь били как поляков, как принято было веками — делить, покорять, сибирить змеиное логово на краю Руси.

«Довлеет дневи злоба его».

Новая словесность гремела со страниц, и музы перекрикивали орудия. Радек с Дзержинским клялись новыми, справедливыми интернациональными словами отстоять святую Русь от ляхов и присовокупить заблудших хохлов.

Музы не молчали, музы трубили в фанфары — даешь Варшаву, дай Берлин, мы врезались в Крым!

Но генерал Слащов высадил из Крыма на север десант, взял Родионовку, Новоалексеевку, Чаплинку. Генерал воевал с музыкой. Его трубачи гремели марш лейб-гвардии Измайловского полка. Тринадцатая армия красного командира Геккера, сорок шестой стрелковый полк, восьмая кавалерийская дивизия отошли на Каховку. Слащов захватил три бронепоезда и взял Мелитополь. На мариупольском направлении плясали донцы, к Пологам рвался Второй Крымский корпус белых, Первый Добровольческий корпус шел на Херсон.

Товарищ Жлоба ринулся было отбивать Таврию, но