Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

— Нет! Не знакома.

— Неважно… Всем нужен паек. Поэтому возникают на пустом месте отделы и подотделы и еще отделения, специально для Гофмана… Это, наверно, он написал «отметить на возможность»…

— Что ты к нему пристал, Боже мой!

— Я к нему? Это он ко мне пристал! Я не люблю недоучившихся евреев!

— Ты не любишь революцию!

— Возможно. Во всяком случае, я никогда не думал, что она призовет пайком такое количество никчемных людей… Освободиться от них нельзя, Юленька. Это — их власть… Это какая-то кошмарная игра в чины, в места, в должности… Посмотри! Они же все знают наперед!

Он ткнул пальцем в колонку текста:

— О заготовке конины!.. Срок службы лошадей принят двадцатилетний!.. Ежегодный выход из хозяйств — пять процентов! Ты видала когда-нибудь двадцатилетнюю лошадь?!

— Я не смотрела в зубы лошадям! — крикнула она.

— Напрасно! Начинать надо было с этого! Смотри! И те же самые подписи! Нет! Еще две! Бедная Россия никогда не подозревала, какие у нее резервы чиновников… Я не знаю, что вы собираетесь делать дальше…

— Строить коммунизм!

— На желудях?

— Нет! Не на желудях! У нас будет хлеб! Будет, понимаешь? Мы отдали землю народу!

— Вы ее отдали Бучинскому.

Она опешила:

— Павел! Как тебе не стыдно! Ты же сам еще пять лет назад был революционером! Это же — предательство!

— Нет, Юленька, это не предательство… Жизнь очень подробна… Конечно, вы отняли землю у помещиков. Теперь она принадлежит народу… Но это очень обще… Распределяет ее от имени народа кто?

— Ленин!

— Не говори глупостей… Ленин, вероятно, рассчитывает, что его помощники так же горят справедливостью, как он сам… Землю распределяют люди, не имеющие о ней ни малейшего понятия. Они в лучшем случае читали Толстого и Боборыкина — это все их представление о земле… Не знаю, Юленька… Мне кажется, Ленин растерялся сам.

130

— Мощи святого Сергия оказались кучей тряпья, костей и ваты…

Ульянов поморщился, как человек, оторванный от дела.

— Этого и следовало ожидать, — сказал он, не поднимая головы.

И вдруг поднял голову, отодвинувшись руками от стола:

— Каждый здравомыслящий человек, даже если он принадлежит к числу сторонников православной религии, должен в конце концов понять, что глумиться над памятью какого угодно лица способен лишь тот, кто не пожалел даже костей умершего, сделав их предметы поклонения дикой, темной толпы для извлечения своекорыстных выгод…

Корреспондент летал по блокноту карандашом. Должно быть, он хотел вставить в свою статью эти слова. Ульянов заметил это рвение, наклонился к столу, улыбнулся:

— Кстати, мысль эта настолько проста, что вовсе не нуждается в ссылках на авторитет…

Корреспондент понял:

— Разумеется, Владимир Ильич. Эту мысль мог бы выразить любой сознательный пролетарий…

— И отлично! — махнул пальцем Ульянов. — И пускай выразит!..

131

В мае судили Джунковского.

Петерс председательствовал на трибунале молчаливо, непроницаемо. Скорбное молодое лицо его, бледное от рождения, потемнело, как выцветная гимнастерка, стало одутловатым, тяжелым от ночных бдений.

Прокурор Губерман в английском френче, в рыжих крагах, раскачивался с пятки на носок от нетерпения, жегся черными угольными глазами, воспламененными радостной ненавистью. Высокий голос его взлетал зычно, мощно, шевеля черные неприбранные кудри. Длинным перстом прокурор тыкал в обвиняемого и ликовал от своих слов, от своего голоса, от того, что обвинял он не кого-нибудь — свиты его императорского величества генерал-майора, ликовал от того, что революция одарила его неслыханным правом судить именем народа такую птицу. И хотя птица была уже, собственно, не птицей, прокурор ликовал, как бы обращаясь в прошлое, когда такого права у него еще не было, а от того, что не было у него такого права в прошлом, ярость прокурора удесятерилась сегодняшней победою долгожданной справедливости.

Коммунист Губерман испытывал горячую революционную радость, требуя расстрела матерого монархиста Джунковского — беспощадного давителя пролетариата. Он требовал высшей меры социальной защиты, защиты победившего народа от кровавого провокатора, прикрывавшегося благотворительностью и мнимым заступничеством. Он толковал послереволюционное желание подсудимого — уехать на Украину — единственно правильным марксистским толкованием — как стремление перейти в лагерь гетманщины.

Защитник Брусиловский не носил ни френча, ни краг, он был в цивильном, и голова его была круглая, смуглая, чистая и лысоватая с обритой бородкой присяжного поверенного. Глаза адвоката были тоже черными, однако не жглись, а — печалились. Брусиловский назвал свидетелей защиты, и на каждом свидетеле горел след принадлежности к ненавистному царскому режиму. Бывший председатель губернской земельной управы Головни, бывший артист императорских театров Сумбатов-Южин, поэт Бальмонт…

— Тоже бывший?! — не выдержал прокурор и рассмеялся, облегчая себя беспощадным смехом.

И был среди свидетелей защиты еще один бывший — бывший присяжный поверенный Муравьев Николай Константинович, бывший председатель Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, который сам полтора года назад допрашивал Джунковского, ибо Комиссия та беспощадно расследовала злодеяния провокаторского царского режима. И неведомо, как обошлось бы для столпов царской охранки — для Курлова, Трусевича, Комиссарова, Герасимова, Спиридовича, Веревкина и иных, — кабы не Октябрьская революция, освободившая узников Керенского…

Петерс сидел непроницаемо, сложив руки на столе и глядя мимо всех ни на кого.

— Это свидетели защиты, — вздохнул Брусиловский, — они — налицо, и нет оснований их отводить. А вот свидетелей обвинения в процессе нет…

Он сказал это, покосившись на Яна Христофоровича: не перебрал ли, пикируясь с прокурором? Но Петерс будто не слышал. Губерман тоже покосился на председателя трибунала и вдруг вскочил, ткнув пальцем в Брусиловского:

— Свидетели обвинения не поместятся здесь! Это — миллионы трудящихся! Это — рабочие и крестьяне, зашатанные вашим подзащитным! Это — кровавые тени расстрелянных масс!

— Мой подзащитный, — тихо возразил Брусиловский, — не подписал ни одного расстрела…

— Интересно, чем он занимался? — крикнул Губерман.

— Нельзя судить человека за то, что он не удалился с должности в угоду реакции…

— Какой реакции?! Его все-таки согнали с теплит местечка!

— Известно, — сказал Брусиловский, — что мой подзащитный подал бывшему царю специальный доклад и Распутине, чем вызвал со стороны бывшей царицы недовольство и вынужден был уйти с поста товарища министра внутренних дел… Не угодно ли прокурору при звать в качестве свидетелей обвинения и эти тени?

Прокурор снова вскочил, но Петерс будто ожил:

— Не отклоняйтесь от сути дела…

— Это оскорбление революционного суда! — все-таки крикнул прокурор.

Свидетели защиты боялись Петерса. Но боязнь эта придавала им смелость последнего отчаянья, когда нужно защищаться самому перед неизбежной гибелью. Они защищали не милейшего Владимира Федоровича, тент рала, умницу, мецената, а —