Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

Несильная, но колючая зима восемнадцатого на девятнадцатый год застала его приболевшим — ломила поясница, не разогнуться по утрам, потягивало справа под ложечкой (печенка, что ли?). Вспоминал доктора Фогеля, натурального немца, домашнего врача. Берег Коршуновское здоровье немец. В начале войны доктор Фогель опасался — а ну прицепятся патриоты? Евграф Лукич посмеивался: при мне ничего не бойтесь. Делать немцу при Коршунове было нечего, Евграф Лукич был крепок телом. Доктор прикладывал к Коршуновской груди салфетку, прижимая ухом — слушал, как кот мышку.

— Ну, будет, — говорил Евграф Лукич, перетерпев, — дел много.

— Я выполняю свои обязанности, — сухо говорил доктор. — Извольте повернуться спиной.

И — салфетку к спине.

Немец любил Коршунова, и бывал грех — сиживали они за лафитом неоднократно и к цыганам ездили. Доктор был тоже — старый холостяк.

Но в августе пятнадцатого доктор Фогель понадобился не на шутку. Тогда была ранена Юдифь. Доктор помчался к Шредеру в Харьков, в клинику, Юдифь умирала.

— Надо спасать не только жизнь, — сухо говорил доктор, — надо спасать красоту, грацию. О, Боже мой, Боже мой… Зачем даме война?

— Спасайте, — отворачивал влажные глаза Коршунов, — спасай, брат… Делай все, что надо, — по науке, против науки, с Богом, с дьяволом…

И — крестился, вымаливая про себя у Господа прощение за богохульство.

Где они все? Где доктор? Где верный китаец Пей-фу? Где она, девчонка, жизнь, красота, грация?

Он лежал на топчане в саманной мазанке под лоскутным одеялом. Рыбным следом тянуло от одеяла. Мазанка и вся пропахла рыбою, но не горько, не тошнотворно, а легко, присолено, как пахнет чистое море.

Северный ветер затянул морозной шубой небольшое оконце. Евграф Лукич скосил глаза: Пантелей колдовал у печи. Печь была странная — и тебе голландская труба, и — русская с шестком. Пантелей кинул в зев охапку бросовой вяленой рыбы — чтоб бойчее занялись обрубки плашкоута.

— С добрым утречком, Евграф Лукич, — сказал Пантелей, будто спиною увидел, что Коршунов проснулся.

— И тебя с добрым утром…

Пантелей выпрямился. Был он длинен, костляв — плечи торчали, распирая полосатую фуфайку. Пегая борода, подстриженная, иногда подбриваемая со щек, с губ, прикрывала шею. С лица, темного, репанного как кора, из-под серых бровей смотрели выцветшие голубые глаза.

— От Нобеля никого не было, Евграф Лукич, кто придет? Ждать надо… Не вечно же… Мука у нас есть… А золото— не жевать же его… Баржу, действительно, расколотили… Нефть ушла…

— Жизнь ушла, Пантелей, — неожиданно для самого себя проговорил Коршунов. Пантелей поджал давно не бритые губы:

— Это, хозяин, напрасно… Жизень — никогда не уходит… Перезимуем… Слышно, у Ленина пуля невынутая по жиле катается…

Коршунов усмехнулся (пожалел, что брякнул слабые слова), спустил ноги в рыжих верблюжьих носках:

— Сколько ж тебе годов, Пантелей?

— Так шесть десятков уже было… Еще поживем, Ей граф Лукич… Я еще жениться буду… Слышно, государь император спасся… Вот-вот явится, и тогда уж образумимся…

Евграф Лукич не ответил. Думал, вспоминал недавнее.

Добровольческая армия собирается спасать Россию. Евграф Лукич разговаривал в ставке с генералом Лукомским. Генерал был теперь как бы военным министром приготовленного для отбитой у большевиков России правительства. Он не изменился за три года. Так же стрижен ежиком, те же негустые усы и бородка. Разве что — поседел. Глаза генерала были печальны — домашние, никак не генеральские. Евграф Лукич пожалел про себя Лукомского.

— Сколько у вас капитала за рубежом? — спросил Лукомский.

— Немного, Александр Сергеевич, — лениво-благодушно ответил Коршунов, — так, на баловство…

Должно быть, обращение по имени-отчеству не понравилось генералу. Вот тебе и домашние глаза.

— Эта московская развальца и развалила державу. Москва побила Питер. Орда!

Коршунов понял неудовольствие, сказал:

— За орду не виноват-с…

Разговор у них был странный, будто разговаривал Евграф Лукич с человеком умным, толковым, однако — слепым. Генерал сказал про отряды мстителей — земледельцы отобьют землю у большевиков.

— Мстители, — кивнул Коршунов, — а земля уже взята…

— Но взята незаконно!

Зато — крепко, ваше превосходительство. Большевики, конечно, незаконные, а мы все путаемся в законности, от того и сидим в Екатеринодаре, а не в Питере.

— Но мы не можем им уподобляться!

— Не можем… Не умеем, не знаем, как… От того в отчаянье мстим. Режем, колем, кожу сдираем… А землю народ-то все равно взял…

Разговор про землю не получался.

— Вы промышленник, что вы скажете о нашем рабочем законодательстве? — спросил Лукомский.

— Благородно, ваше превосходительство… Восьмичасовой день, охрана детского и женского труда… Благородно… Можно подумать — социалисты писали… Только ведь это уже — никому… Народ об одном: прокормиться. Фабрики не дымят, мастеровые разбрелись…

Не вышло разговора с Лукомским. И строгость была не к месту, и рассуждения не к месту. Ах, Добрармия, Добрармия! Правые, умеренные, кадеты. Одним давай монархию, другим — Земский собор, третьим — конституцию. И ругаются, спорят. И не враг с врагом, а между собой, будто переехала Государственная дума из Таврического дворца на Кубань, на Дон, переехала не дело делать— доругиваться. Правые требуют в диктаторы великого князя Николая Николаевича. А Деникин, у которого в руке — войско, обещает децентрализацию российской власти! При царе Дума мечтала о децентрализации— не удалось. Чего теперь хотят, когда вся сила в железной диктатуре, а она там, в Москве. Здесь — говорильня, будто досталась политическая жизнь России белым: нате, расхлебывайте!..

Месяца два назад в Екатеринодаре — полковник какой-то. Лицо знакомое, видались когда-то, а как звать — позабыл. Полковник этот — седоусый, под глазами желтые мешочки — узнал Коршунова, не удивился встрече: где же ему быть Коршунову, как не в добровольческом стане, куда вся Россия сбежала?

— Евграф Лукич, окажите честь отобедать. Приказано мне занимать союзников. Миссия британская прибыла…

Англичанин сидел выпрямленно, улыбался высокомерно, учтиво. Полковник, пивший с тоски, говорил толмачу— юному поручику, чистенькому, новенькому, как только что отчеканенному:

— Им нужна Персия, Баку, Грозный. До России им дела нет!

Должно быть, поручик перевел мягче, чем было скатано. Англичанин ответил:

— Нефть нужна всем цивилизованным народам. У Великобритании большой опыт, которым она готова поделиться.

«Ты со мною — опытом, я с тобою — нефтью, — поду мал Евграф Лукич, — грабеж, что ли?»

Полковник улыбнулся болезненно, как будто рана саднила:

— Им совсем и не нужно, чтобы мы побили больше виков. Им нужно, чтобы большевики разбили русскую промышленность. Русская промышленность для них конкурент страшнее большевиков.

Поручик не перевел, удивился:

— Но большевики устроят хаос!

— А им это и нужно. Придут правити и володети нами…

Поручик весьма смущенно заговорил с гостем, полковник подвинулся к Коршунову:

— Я, Евграф Лукич,