Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

ж ты, Михаил Владимирович! Аз, грешный, зрю своими же очесы! Чудо зрю! Бедовый иудей бросает в толпу пару ворованных сапог, подобно Господу нашему Иисусу Христу, пятью хлебами утолившему глад пяти тысяч алкающих!

И вспомнил, что Троцкий тогда, в Кадетском, сулил хлебом накормить Россию. Вспомнил и сокрушенно усмехнулся: а ведь накормит…

119

Тяжелый артиллерийский снаряд грохнулся неподалеку, взметнулась земля, Юдифь прижалась к брустверу. Суровцев, прикрыв руками затылок, повалился на нее сзади.

— Убирайтесь! — закричала Юдифь.

— Идите к черту, — зарычал Суровцев, подминая ее под себя.

Новый снаряд разорвался ближе, их засыпало землей. Юдифь съежилась, он стал стряхивать с себя землю. Нос его случайно уткнулся в ее затылок, и он почувствовал далекий, как с того света, запах хороших духов — вымытый, выветренный запах, которого, может быть, и не было, но который все же был. Суровцев вскочил и заорал, рвя горло:

— Петренко! Санитаров комиссару!

Третий снаряд упал подальше, Юлия Семеновна очнулась:

— Я жива.

— Прекрасно, — сказал Суровцев, — вы можете двигаться?

Юлия Семеновна встала на ноги:

— Могу.

В окоп влетел Петренко:

— Ваше благородие! Товарищ командир! Кныша убило!

— Лошадь! — закричал Суровцев.

— Так что Гнедой убитый…

— Хорошо! Оставайся с комиссаром!

Он побежал, пригибаясь, по полю в лощинку, где Петренко привязал лошадей. Его конь не был убит, Петренко ошибся. Взмыленный и как будто поседевший от ужаса, Гнедой бесился, рвал повод, которым был привязан к небольшому дубу. Петренкин Буланый, опустив голову, дрожал в коленях. Убита была лошадь Юлии Семеновны.

Гнедой гоготал с визгом, пучась кровавыми глазами. Суровцев с разбега вскочил на него, и — странно — конь успокоился. Суровцев, не слезая, развязал повод и поскакал назад, к окопу:

— Петренко! За комиссара отвечаешь головой! Ее лошадь убита!

И помчался по полю в третий эскадрон, которым командовал Кныш.

— Куда? — закричала ему вслед Юлия Семеновна. — Куда?

— Так что — в третий, — почтительно произнес Петренко. — Кныша убило.

Штук сорок пуль просвистело над головой, и вдогонку им затарахтела пулеметная очередь. Стреляли из-за лощинки. Там заржал, Петренкин Буланый.

— Комиссар, — тревожно проговорил Петренко, — чуете, комиссар? Это — беляки… Обходят… Чуете? Беляки прорвались…

Снова свистнули пули. Петренко вытащил тяжелый офицерский наган и, не церемонясь, толкнул Юлию Семеновну в землю:

— Лежить, комиссар, лежить…

Он прижал ее боком к брустверу, будто стараясь запихнуть под землю.

— Тихо, комиссар…

С десяток всадников выскочили из лощинки и понеслись вдоль окопа, поблескивая шашками.

— Тихо, — шептал Петренко, — може — проскочут.

— Стреляй! — тоже шепотом крикнула Юдифь.

— Яке там стреляй! Тихо!..

Она протиснула руку к футляру, пытаясь достать маузер. Петренко расстегнул деревянную кобуру на ее боку, потащил оружие, не глядя:

— Держить… Тильки не стреляйте.

Маузер был тяжел и мазался жиром. Юлия Семеновна выставила его перед собою. Всадники проскакали.

Юлия Семеновна напряглась и неожиданно и неумело щелкнула курком.

Маузер не выстрелил.

*

— Я должен был сохранить полк, — сказал Суровцев.

— Это предательство! — закричала Юдифь, побелев от гнева.

Суровцев был невозмутим:

— Выбирайте слова… Посмотрите на карту… Мы выдвинулись слишком далеко…

— Да! Далеко! Солдаты революционной армии оказались смелее своего командира!

— Мадам, — сказал Суровцев, — должность комиссара не предусмотрена ни одним военным уставом. Я не знаю, как реагировать на вашу истерику.

— Ах, вот вы как заговорили! Оставьте ваши юнкерские замашки! Вы будете отвечать перед революцией за отступление!

Суровцев вздохнул:

— Юлия Семеновна, взгляните на карту. Правый сосед не двинулся с места… К нам в тыл вошла конница… Мы были окружены… Возвращение на позиции — это удача… Я удивляюсь, почему нас не изрубили…

— Вы удивляетесь! А я не удивляюсь! Белые были ошеломлены нашей наступательной силой! Они просто не смели зайти к нам в тыл.

Суровцев достал серебряный портсигар, раскрыл его и стал крутить самокрутку:

— Дивизией белых командует генерал Крылов. Я служил у него и знаю… Он бы…

Она перебила:

— Может быть, вы и сейчас у него служите?

Суровцев побелел:

— Во всяком случае, сударыня, я служу не у вас. И отвечать за свои действия я буду не перед вами!

*

Юдифь не удивилась, что ей так легко удалось арестовать Суровцева.

Красные бойцы смотрели на своего командира тихо, исподлобья, как нашкодившие. Суровцев старался не глядеть никому в глаза, и это его старание воспринималось с облегчением.

Петренко кинулся было на защиту, но Суровцев приказал негромко:

— Афанасий Иванович, отставить. Там разберутся.

Вера в революционную справедливость была велика.

Арестованного командира полка посадили в бедарку, рядом села комиссар.

— Кого же вы оставляете командовать? — спросил Суровцев.

Она не ответила. Четыре конармейца поскакали в конвое.

Суровцева привели в вагон чрезвычайного комиссара без ремня, без сапог — в калошах, надетых на шерстяные носки.

Коба сидел за столом, на котором лежали карта и растрепанные мятые бумаги, придавленные тяжелым офицерским наганом.

— Поручик Суровцев, — брезгливо сказал Коба, не поднимая головы, — нам некогда вас расстреливать… Извините… Как-нибудь в другой раз…

Суровцев стоял вытянувшись. «Хочет, чтобы я застрелился» — подумал он, увидав тяжелый наган.

— Есть более неотложные дела, — продолжал Коба.

Он поднял голову и улыбнулся.

Суровцев не ответил на улыбку.

Коба встал:

— Вам придется принять начальствование над бригадой…

Суровцев опешил:

— Я никогда прежде не командовал даже полком

Коба подошел к нему и наклонил голову к плечу, рассматривая снизу вверх нечистое, заросшее лицо Суровцева.

Суровцев, подаваясь подбородком, старался выдержать взгляд.

— То, что вы никогда раньше не командовали полком, — добродушно сказал Коба, — вы блестяще доказали в бою… Попробуйте покомандовать бригадой… Может быть, у вас это выйдет лучше.

— Но бригада больше полка! — сказал Суровцев, ничего не понимая.

— Неужели? — улыбнулся Коба. — Видите, вас неплохо учили в Академии Главного штаба. Кое в чем вы уже разбираетесь. Это — немало.

И жестко добавил:

— Принимайте бригаду, товарищ Суровцев. И оденьтесь, как полагается революционному комбригу, а не бог знает как…

И пожал плечами, как бы подчеркивая неловкость, которую испытывает, видя человека без ремня и в калошах.

*

Когда Суровцев вышел, Коба сказал Иванову:

— Ну, что нам делать с такими пламенными революционерами?

И, не дождавшись ответа, повернулся к Юдифи:

— Поезжайте в Москву, товарищ Юдифь. Поезжайте… И благодарите Бога, что так легко отделались… Партия и без вас знает, как поступать с военными специалистами. Ваши девические порывы пригодятся в пьесках на военные темы, но не на войне…

— Товарищ Коба, — встала Юдифь, — я будут на вас жаловаться товарищу Троцкому!

Коба озабоченно сморщил лоб, но сказал весело:

— Не советую.

— Почему? — встряхнула головою Юдифь.

— Потому, что товарищ Троцкий вас расстреляет и правильно сделает… Нам нужны военспецы… А комиссаров мы всегда