Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

развороченной, разрушенной, разбросанной стране, как по разбитому муравейнику, народное добро. Чувалы, сидоры, мешки — как подушечки одичалых муравьев лезли в теплушки, тряслись на крышах вагонов, ждали на нечистых разбитых станциях. Вся Россия перелопачивала вверх дном самое себя, расползалась по углам и сползалась снова, не умом — нюхом обнаруживая, где еще что осталось непобитое, несъеденное, несношенное. И менялась, менялась, менялась — без выгоды, без барыша— единой цели ради: выжить.

Комиссары хватали, ставили к стенке, шлепали, а муравейник все равно, сам собою, с муравьиною мудростью защищал себя — защищал без разума, без силы — тайно, явно, любым немыслимым манером — отругиваясь, отплакиваясь, делясь, помирая, обманывая, вымаливая ради единой природной цели — жить.

Ради единой цели — жить — валили придорожный лес, чтоб согреть остывший паровоз, прикрывали телом от бандитских пуль свои сидора, становились к стенке, прыгали на ходу одичавшие люди.

Евграф Лукич пробирался мимо большевиков на юг, куда пробирались все буржуи, будто там, на юге, шевелилась какая-то защита от немыслимой Божьей кары…

*

Войско на плацу колыхалось, не блюло строй, гудело недобрым гудом под длинным балконом, всю длину которого затянула штука красного сатину. На сатине белели мелованные неровные литеры «Смърть мировой контръ революции». А над буквами, над красной тканью, над плацем, над папахами и картузами, нависая с балкона вполтуловища, кричали резаным криком двое в кожанках и один в бекеше. Они кричали все трое враз, махали руками, пытаясь унять гул, урезонить, упросить, заставить себя слушать.

Евграф Лукич с посошком, с котомкою глядел снизу вверх и не мог разобрать ни слова.

Должно быть, комиссары не справлялись с войском.

Бунт, что ли? — подумал Евграф Лукич, присматриваясь издали к серым заросшим лицам, к белым беспонятливым глазам, выкаченным гневом. Шинели не первой писки, подвязанные ремнями, пузырились на грудях, на спинах, на задах, воины показались Евграфу Лукичу недомерками, будто обмундирование правильного гвардейского полка роздано было зеленым новобранцам. И верно — растительность на иных лицах была редкой, робкой, мальчишеской, иные щеки золотились цыплячьим пушком. Должно быть, мела красная мобилизация остатки России — отроков непризывного года. Да и где набрать после такой войны солдат, чтобы были впору шинельному размеру?..

Войско зло дышало, топчась на булыжном плацу ношеными лаптями, сизыми обмотками поверх онуч. Евграф Лукич вспомнил щербатого солдата-весельчака, пьяного, счастливого ото всего на свете, а более всего от того, что ранен, от того, что шагает домой. Сидел на бугре, переобувался, то есть обматывал ногу в нерусской носастой бутсе, как бинтом, изделием каширской мануфактуры. Шутил: «Четыре аршина голенищ!» Давно это было — два года назад. Евграф Лукич ехал на бричке, остановился, дал весельчаку старый империал — на обзаведение. Пропил, должно быть, весельчак — и золото, и английские ботинки.

А войско на плацу закипало недобрым нарастающим гулом, топчась лаптями. Евграф Лукич помалу привыкал к гулу, стал разбирать слова с балкона, слыхивал он уже эти слова «Революция в опасности!».

И вдруг, как сквозь стену, внезапно, как нечистый дух, возник на балконе длинный кожаный человек в кожаном картузе, в сверкающих окулярах, раздвинул руками, раскидал по сторонам комиссаров (тот, кто в бекеше, даже схватился за край балкона, чтоб не свалиться) и, вырвавшись вполтела над толпою, выставляя дьявольскую бородку, крикнул небывало, трубно, сокрушительно:

— Где пррредатели?! Пусть они выйдут вперрред, если им шкура не дорога!

И вскочил на что-то невидимое снизу, чтобы встать во весь рост.

Евграф Лукич удивился неожиданной тишине. Кожаный человек слегка согнулся, навис над толпою, страшно сверкая стеклами. Кожанка его была плотно пригнана, обтянута офицерской сбруей — портупеями через плечи к ремню. И сбруя эта была не рыжей, что было бы привычно, а — черной, в цвет кожанки. И кобура на правом боку тоже была черной. И галифе — черной кожи.

Предатели не выходили. Человек ждал. Ожидание его, бессловесное, зоркое, устрашающее, было таково, что войско, утихнув, стало само по себе затвердевать, ровняя нелепые свои шеренги.

И неожиданно в тишине ворчливо и негромко из глубины плаца вспорхнула не то жалоба, не то угроза:

— Сапоги давайте…

Плац вмиг всколыхнулся, осмелел:

— Са-по-ги!

— Сапоги? — зычно переспросил кожаный человек.

И, вмиг выпрямившись, поднял ногу, сдернул сапог, потом второй, зацепил рукою сразу два ушка и замахнулся над гудящим плацем парою хромовых сапог с твердыми полковницкими голенищами, с утиными головками, с высокими польскими задниками, с несбитыми каблуками.

Он стоял надо всеми, высокий, ладный, пригнанный к обмундированию, в кожаных галифе и — босой. Босой, в раскрутившихся портянках.

— Сапоги?! — опять переспросил он. — Вот вам сапоги!!!

И с силой, со злом, беспощадно, как кидают камень в последнем отчаянье, швырнул в толпу сапогами.

Войско ахнуло, опешило, и тот, который в бекеше, немедленно, будто дождавшись, закричал высоким, нечеловеческим голосом:

— Да здравствует товарищ Троцкий! Уррра!

— Урррра-а-а-а! — взревел плац.

— Да здравствует революция! — не унимался в бекеше.

— Уррра-а-а-а!

— Смерть мировой буржуазии!

Босой Троцкий стоял на чем-то (не на столе ли?) и слушал это «ура!», внимательно повернув к толпе ухо, будто подсчитывая, все ли кричат.

Евграф Лукич узнал его не сразу.

Чертовское (как Шаляпин, подумал сперва Евграф Лукич) появление главного большевика развлекло Коршунова. Он за этот год повидал уже немало этих чертей — и кожаных, и суконных, и в окулярах, и с бороденками. Сей же почему-то задел внимание только черной своей сбруей. Даже фокус с сапогами Евграф Лукич счел обыкновенным комиссарским пустяком. Но когда тот, в бекеше, возгласил здравицу, Евграф Лукич удивился самому себе: как это он сразу не признал небывалого этого еврея?

Коршунов видел Троцкого второй раз. Тогда, в Кадетском, Троцкий зычно требовал новой власти. Теперь же власть была при нем. И кинул он в толпу пару реквизированных щегольских сапог, и вот толпа на глазах становится войском, орет «ура!», равняет шеренги…

Тогда Евграф Лукич смотрел на крикуна, ждал, пока выкричится, терпел, подвигаемый символом свободной, разговорившейся с перепугу демократической России, слушал шалунов. Теперь же вспомнил Родзянку и — сапоги! Четыре миллиона пар сапог требовал великий князь. «Стыдно за Россию, — рокотал Родзянко в нумерах „Астории“, — армия не обута, война как снег на голову». Ах, Михаил Владимирович! Вот они, оказывается, где сапоги! А мы-то с вами Маклакова дураком ругали! Промышленников кликали, кожемяк, сыромятников! Ответственную министерию алкали… И — ни сапог, ни министерии. К Гришке Распутину ревновали, ибо был он жулик, а нам, ученым, денежным, хотелось иной России — чтоб как у людей, чтоб не гореть со стыда. И вот — поди