Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

Москва торопилась собрать эту силу в правильный порядок, в грамотное войско, способное защитить революцию от воспрявшей духом, растущей на глазах Добровольческой армии Алексеева, Лукомского, Деникина, Краснова.

Перешедший на сторону красных генерал-лейтенант Андрей Евгеньевич Снесарев, благородный, ученый, высокоумный, прибыл с мандатом Ленина в Царицын командовать красными войсками против белой России. Прибыл наводить порядок в пугачевской орде Минина и Ворошилова. Ах, Россия смутных времен, чудо-страна — был Минин с князем Пожарским, теперь — с безместным мастеровым. А кого гнать? Поляков? Немцев? Да своих же русских!

В Царицыне Андрея Евгеньевича арестовали — до выяснения обстоятельств, — но, слава Богу (выручил только мандат, подписанный Лениным), заперли в при ватном доме, а не на барже, куда кидали поручиков и штабс-капитанов, снявших погоны и перешедших под красное знамя. Революция была бдительна и неусыпна Она не доверяла даже Москве. Она знала два слова: саботаж и расстрел.

В начале июля в Царицын прибыл чрезвычайный комиссар продовольственного дела Юга России Сталин. Прибыл за хлебом, но с наганом, с пулеметами — а как его взять иначе, хлеб этот? Одна цена за него теперь — кровь.

Перешедших служить революции бывших офицеров и генералов именовали в Москве по-хорошему — военспецами, но была эго все та же ненавистная высоколобая белая кость, которой одна дорога — рыбку кормить в Волге.

Неизвестно, как там в Москве — действительно ли товарищ Ленин и товарищ Троцкий лично дали добро офицерне опять — двадцать пять — изгаляться над пролетариями всех стран? Тем более прибывший чрезвычайный комиссар, лично знакомый Климу, диктовал в юз прямо из своего вагона — Ленину в Кремль: «Можете быть уверены, что не пощадим никого тире ни себя ни других, а хлеб все же дадим. Если бы наши военные специалисты в кавычках сапожники в скобках восклицательный знак не спали и не бездельничали, линия не была бы прервана точка и если линия будет восстановлена запятая, то не благодаря военным, а вопреки им».

Полную баржу, набитую военспецами, чрезвычайный комиссар Сталин велел пустить ко дну, а утопленников списали как издержки революции.

Высший военный инспектор Окулов, присланный Лениным разобраться, что происходит, подоспел, когда на воде уже не было и пузырьков.

Генерал Снесарев избежал гибели, однако образумить Минина, за чем был послан, ему не дали — отправили назад, в Реввоенсовет, к товарищу Троцкому. Революция не желала подчиняться высоколобым умникам.

О чем ругались чрезвычайный комиссар продовольственного дела и высший военный инспектор, никто не знал, но ругались ненавистно.

И все же иных небольших офицеров, перешедших на сторону справедливого народа, стали ставить на сотни, батальоны, эскадроны, кое-кого — и на полки, как бы замазывая в памяти потопленную баржу. Ставили нехотя, с проверкою — а как кого проверить? Кому влезешь в душу?

А Добровольческая армия уверенно шла на север. В июле казаки заняли Тихорецкую, отрезав Кубань. Двадцать первого июня отряд Шкуро ворвался в Ставрополь. Оседлое население встречало Добрармию с восторгом, будто не оно вчера еще выдавало беляков товарищам комиссарам. «Многая лета» гудела в станичных храмах.

Краснов наступал на Царицын, добивая смятое немцем красное войско. И одним только можно было объяснить это наступление: изменой. А где же она, измена? А — везде! Может быть, и в том, что Троцкий требует никак не трогать военспецов — тоже измена! Может быть, и в чем-то таком, что никак не доступно простому революционному пониманию текущего момента!

В июле Краснов наступал широко, добивая растянувшиеся обозы третьей и пятой армий, выведенных из Донбасса Ворошиловым и еще не добредших до Царицына.

В середине июля на стол к Ленину легла телеграмма: «К Миронову идут, чтобы получить оружие, познакомиться с расположением наших частей и увести в сторону Краснова целые полки. Сталин».

Восьмого августа войска атамана Краснова ворвались в Царицын.

Два месяца — в пекле, в мареве волжского лета длинный, как тракт, обставленный домами и амбарами, Царицын то целиком, то частями переходил из рук в руки, тошнил трупным запахом. Хлеб, за которым был послан чрезвычайный комиссар, застревал на разбитых станциях, горел, скармливался, как фураж, рассыпался из пробитых пулями мешков на каменную, спаленную солнцем и мелинитом желтую землю.

Из Москвы цокотали юзы — Ленин требовал хлеба, требовал немедленно и не считаясь ни с какими тратами. Делайте, что хотите, но давайте хлеб! Чрезвычайный комиссар продовольственного дела Юга России, прощенный за баржу, введен был в военный совет Северо-Кавказского округа: округ сделали как бы с прицелом на будущее, ибо пока до потерянного Северного Кавказа было не близко. Фронт же назван был Южным, командовать им Троцкий с Вацетисом прислали все-таки грамотного — бывшего генерала Сытина. Чрезвычайный комиссар отстранил Сытина, назначив хорошо известного ему лично Клима Ворошилова. Минин взревновал. Ревность эта прорвала страсти. Начдив Тимошенко и начальник особом чекистской бригады Горбачев предпочли Борису Мокеичу Думенке Сему Буденного. Филиппа Миронова арестовали, отправили в ставку, к товарищу Троцкому — пускай разбираются.

Шестого октября после злобного ругательского обмена Телеграммами между председателем Всероссийского центрального исполнительного комитета Свердловым и чрезвычайным комиссаром Сталиным Ворошилов был снят, Минин — тоже, на их место назначены Мехоношин, Легрен и Лазимир. Сталина отозвали в Москву.

Сытин, наконец, стал командовать Южным фронтом.

До Северного Кавказа оставалось еще пятнадцать месяцев кровавой войны. Красным предстояло еще не раз отдавать Царицын и снова брать его, доходить до Ростова и вновь откатываться от него. Еще предстояло давить страсти, честолюбия, разбирать доносы, мирить, наказывать, карать, уговаривать. Еще предстояло красному герою Кочубею сдаться в плен белякам в полном составе и — быть повешенным генералом Лукомским, ибо никакая добровольная сдача не могла перевесить меру зла, совершенного им…

Еще войдут в Новороссийск корабли Антанты, еще появятся у Добрармии деньги, патроны, оружие, припасы, еще докатится она до самого Орла…

Все еще было впереди. Кровь, предназначенная Судьбою оплатить все, что было впереди, пока еще текла в живых жилах, засыхала на повязках, струпилась на следах шашек и пуль и — горячила, опьяняла, трубила, звала брата восстать на брата и — убивать, убивать, убивать…

117

Хозяйка поняла, что с нею неладно, спросила:

— Потекла, что ли?

Юдифь вспыхнула, ничего не ответив.

Всякий раз, когда это начиналось, она ощущала себя побежденной, беспомощной, чужой самой себе. Естество не поддавалось ничему. Оно существовало независимо. Но не саднящая боль внизу, внутри, изматывала ее — боль