Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

который он давил в себе, давит в себе и сам комиссар. Роман виновато огляделся. Скученный эскадрон притих, будто дожидался, как быть дальше, — ждал команды.

Сзади вспорхнул несмелый голос:

— Мальчишку-то за что?

Голос повис безответно в разогревающемся утре. И вдруг рядом с Горпиненкой:

— Бей монархистов!

Кричал Петька Уваров. Эскадрон вмиг взбодрился, вздыбил коней, спешенные ринулись не то от копыт, не то на голос.

— Бей монархистов! — надрывался Петька Уваров, заглушая в себе самого себя, наливаясь спасительным хмелем расправы, страшась одного: чтобы никто не увидел его ужаса.

— Бей!

— Бей царскую гидру!

Пихались в крике, хватали друг друга, рвали из рук повода, искали, кого кончать, кого тащить с коня, кого топтать копытами. Стреляли в воздух, боясь самих себя, своего страха, своего кощунства.

Суровцев влетел в толпу, заорав еще с ходу:

— От-ста-а-а-вить!

Ладный вид командира полка, бывшего поручика (говорили — ротмистра), бывшего дворянина, монархиста, добавил спасительного хмеля. Ближние, не сговариваясь, потащили Суровцева с коня.

— Долой монархистов!

— Пришить его!

— К стенке!

— Кончай царское племя!

Кныш с Губаревым спрыгнули с воза, продираясь, раскидывая толпу, рвались спасать командира полка. Суровцев обнимал шею коня, вертел головою, чтоб не попасть под удары (фуражку сбили), сжимал ногами коня. Гнедой вздымался, храпел, кроваво косясь, будто были они слиты с всадником.

— Петренко! — кричал Суровцев. — Не стрелять! Не стрелять!

Он не видел ординарца, но чувствовал, знал — он здесь, рядом и сейчас выстрелит, спасая командира. Он не отбивался, он пытался только вжаться в своего Гнедого и выскочить из толпы. Перед ним мелькали знакомые лица его солдат, верных, послушных, совестливых Но дикий хмель расправы забелил их лица, выпучил и обессмыслил глаза.

«Не удержусь», — мелькнуло у Суровцева в голове, и сердце. И вдруг стало свободнее. Суровцев немедленно вздыбил свечкой храпевшего коня.

Юдифь влетела в толпу и с налета выстрелила. Она выстрелила так, как будто неслась сюда только за тем, чтобы выстрелить и попасть в того, в кого попала.

Эскадрон отхлынул.

— Товарищи революционные бойцы! — взмахнув неостывшим маузером, крикнула Юдифь. — Монархисты провоцируют вас против советской власти! Вот что их ждет!

Указала дулом в труп и завертелась с конем, пытаясь сунуть маузер в ящик на крутом своем боку.

Труп лежал на желтой спекшейся глине, разметавшись, как во сне. Бородатый мужик в линялом бешмете, босой, в задранных шароварах со следом споротых лампас лежал на спине, как нагулявшийся всласть, пропивший сапоги, сваленный как попало. Фуражка с выцветшим малиновым околышем сдвинулась козырьком на нос, как бы прикрывая лицо от беспокойства — от мух, от солнца…

Эскадрон, боязно отступив на сажень, кто конный, кто пеший, сгрудился тесно, смотрит по-детски, будто никогда не видел ни трупа, ни крови.

— За что? — простоналось из толпы. Комиссар вмиг вскочила в стременах, мотнула на стон все никак не лезущим в ящик маузером.

— И вам жалко бывшего царя?!

И ловко (сама удивилась) вложила маузер в футляр.

— Царя — хрен с ним, — сказал кто-то четко, — Пашку жалко…

Губарев вновь вспорхнул на воз:

— Станишники! Погибшего за свою дурость, подбитого на контрреволюцию мировым капиталом, несознательного красного героя Пашку Мелнова схороним честно! В станицу отпишите — зла на него у советской власти не имеется!

Суровцев (без фуражки) не дослушал речи, ни на кого не посмотрев — будто ничего не было, — поскакал прочь. Эскадрон притишился, проводив его. Комиссар поскакала вслед за командиром полка. Отстав на три корпуса, скакал конь Петренки.

Перевалив бугор, на котором стояла церковь, Суровцев сдержал коня.

Солнце поднималось, золотило небольшой православным крест на колокольне. Золотой полумесяц катался под крестом на синем шарике. Розоватый отсвет утра иссякал, сходил с белой церковной стены, стена теплела начинающимся жарким днем.

Они ехали шагом, понурясь — и люди, и лошади.

— Благодарю, — сказал Суровцев.

Юдифь дернула повод:

— Только не вздумайте, будто я спасала вас! Я спасала революцию!

И, привстав в стременах, дала шпоры. Суровцев догнал легко:

— Юлия Семеновна, эскадрон следует расформировать.

Она остановила коня:

— Как?!

— Не знаю, как будет по новому уставу, но командир, подвергшийся самосуду, не может командовать частью…

— Глупости, Сергей Михайлович! У вас какие-то старорежимные понятия! Неужели вы не видите? Они просто ополоумели… Это — казаки, служившие империи верой и правдой.

Кони стояли, вытянув головы, фыркая в пыльной сгоревшей траве. Суровцев подергивал повод: беспородность жеребца как бы срамила всадника. Юдифь заметила это, но повод, наоборот, отпустила, дав волю.

— Юлия Семеновна, мы уже толковали с вами о таком старорежимном понятии, как честь… Вы остались при своем мнении… Часть, покрывшая себя позором мятежа, должна быть немедленно лишена знамени… И сделать это придется вам… Если вы, разумеется, спасали не меня, а революцию.

Юдифь удивилась:

— Но как это сделать?

Из-за бугра вылетел всадник. Он летел, привалясь к гриве, правая рука его болталась, как прицепленная, как лишняя. Это была посадка Кныша.

— Сергей Михайлович! — крикнул Кныш, вздымая коня свечкой и болтая пустой — без шашки — рукою, — Есть разговор!

— Нам не о чем с вами говорить, Степан Васильевич, — глядя ему в глаза, сказал Суровцев.

Конь упал со свечки, стал как вкопанный.

— Сергей Михайлович, верьте мне, я их усех нагайкой пересчитаю… Но — не расформировуйте… Ей-Богу (приложил болтавшуюся руку к бешмету), не расформировуйте… Я ж без их никуда, Сергей Михайлович!

— А откуда вы знаете, что эскадрон расформируют? — выпалила Юдифь, сдвинув брови.

Не глянув на нее, Кныш ответил, как бабе на глупый вопрос:

— Я не первый год служу, комиссар!

Он смотрел в глаза Суровцева с отчаянным детским простодушием, с чистосердечным раскаяньем:

— Они — босяки, но они же — мои… Як же я без них?.. А хочете — рядовым пойду! Ей-Богу! Дайте нового на эскадрон! Ну, хочь от — Петренку дайте!

Суровцев не выдержал взгляда:

— Степан Васильевич…

Кныш перебил:

— Мы придем, повинимся… Ну — на колени встанем…

— Какие колени?! — возмутилась Юдифь.

— То — наше дело, комиссар, — так и не повернулся к ней Кныш.

— Кровью смоете позор! — приказал Суровцев и, дернув повод, поскакал в степь.

— Смоем! — радостно закричал ему вдогонку Кныш. — Смоем!

Выхватив шашку болтавшейся, как бы лишней, когда она пустая, рукой, Кныш закрутил сталью над кубанкою, помчался на бугор, к церкви, густо пыля желтой спекшейся землей.

Суровцев придержал Гнедого, слушая спиною, как удаляется Кныш. Постоял, повернул коня, возвратился.

— Что он собирается делать? — спросила Юдифь.

— Полагаю — очищать эскадрон, — сказал Суровцев, глядя на оседающую пыль, на белую колокольню, невысоко выдлинившуюся из-за бугра.

— Как — очищать? — дернула повод Юдифь. — Выборочный расстрел?

— Нет, — спокойно сказал Суровцев. —