Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

Двое казаков бесстрашно, вроде и не в плену, побежали к тыну, заприметив там доски.

— Козелки бы сделать, — подчиненно, уважительно сказал Кнышу вахмистр, — чтобы, значится, повыше…

— Делай! — строго нахмурился Кныш.

— Так — струмент бы…

Кныш кивнул головой:

— Хлопцы! Подсобите!

— А чего их делать? — возразил кто-то из притихшей толпы бойцов. — Нехай лавку с хаты принесут.

Пленные бросили доски, метнулись в хату, за ними двое красных орлов, и оттуда вчетвером вытащили лавку — едва пролазила в дверь. Кныш присел на колоду, крутя цигарку.

— Шоб на месте была! — сказал он про лавку. Вахмистр понял:

— Не извольте беспокоиться, товарищ!

Влепить бы ему за товарища!

Господин ротмистр стоял белый, даже глаза побелели, стоял как замер — чуть разведя руки, без всякого соображения. Красные орлы старались не глядеть на него — уж больно страшило ротмистрово лицо — страшило, ужасало непонятностью, бормотанием губ — молился, что ли? И вдруг, когда четверо гукнули лавкой об землю, пришел в себя, крикнул Кнышу твердо:

— Трус! Холоп! Выстрели в меня!

— Не имею приказа, — негромко ответил Кныш. — Сполняйте!

— Ваше благородие! — забеспокоился вахмистр. — Не извольте приказывать… Живые ж будете, ваше благородие!

Ротмистр вдруг натянулся, закостенел и со всего маху сиганул на Кныша, схватив его за горло:

— Стреляй, мерзавец! Стреляй, холуй!

От неожиданного наскока Кныш повалился, ротмистр, впившись костяными пальцами в его уши, в сусала, бил Кнышевой головой об землю, как кавуном, и хрипел нечеловечески:

— Стреляй! Стреляй! Стреляй!

Кныш вырывался, отбиваясь руками, ногами. Пленные казаки вместе с красными орлами стаскивали ротмистра, а он не давался, и страшно было видеть, какая может быть сила в неказистом теле. И вдруг эта сила как бы лопнула изнутри, ротмистр вдруг обмяк, повис, как от выстрела, хоть никто в него не стрелял.

Вахмистр токовал, как тетерев, непослушными толстыми губами в пеньковой бороде:

— Ваше благородие, не извольте! Ваше благородие, не извольте…

Кныш поднялся молча, дыша по-бычьи. Помацал скулы, уши, затылок, поднял кубанку, надвинул, снова присел на колоду, покрутил головою, нехорошо усмехаясь:

— Пульки захотел, контра? Я с тебя сыромятину сперва резать буду…

Руки его дрожали.

Ротмистра тащили к лавке, и он висел на руках, как мертвяк, волочась по земле чужими ногами, голова тянулась к земле носом, а на помертвелой щеке солнце брызнуло по мокрому следу.

— Дывы — плачет! — удивился кто-то.

— Значит — живой, коли плачет, — сказал Кныш, успокаивая пальцы верчением цигарки.

Вахмистр бережно, как с больного, снимал с ротмистра галифе, ласково искал под животом очкур, командовал молча, одним киванием пеньковой бороды. Ротмистр был безучастен. Только лопатки его вздрагивали мелко и редко.

— Становись, — как по делу сказал вахмистр и вдруг — Кнышу: — Чем прикажешь лупцевать, товарищ?

Кныш, не глядя, выдернул из-за голенища треххвостую нагайку, кинул:

— Сполняй!

Пленные выстроились в очередь.

— Каждый — по батогу! — заботливо затоковал вахмистр. — Не налезай! Каждый по батогу!

Били привычно — не сильно, не слабо — до синей полосы на белом теле. Ротмистр вздрогнул — однако без звука — только раз — на девятом ударе, когда треххвостка по-кошачьи ободрала до красного.

— Стой! Будет! Раз — и в сторону! — токовал вахмистр. — Бей с оттяжкой, как приказано! Не волынь!

Три последние нагайки ротмистр перенес бесчувственно. Должно быть — не сдюжил.

Комиссар подъехала к концу, как угадала. Подъехала боком, чтоб не глядеть на голое мужское тело. Кныш кинулся к ней, затоптав цигарку.

— А теперь отпустите их на всю четыре стороны, — скучно сказала комиссар Кнышу.

И голос ее, нежный и далекий, как бы оживил ротмистра. Он осторожно вздохнул, слабо, через силу, повернул к ней неживое, замертвевшее белое, как присыпанное мукою, лицо, сверкающее на солнце слезами. Она не глядела на него.

— Я вас убью, — прохрипел ей ротмистр, бессильно поднимаясь при помощи своих казаков и не стесняясь наготы. Но комиссар шагом отъехала.

Рыжий вахмистр распоряжался:

— Нехай полежать чуток… Ваше благородие, не извольте беспокоиться… Сейчас мы вас обмоем в лучшем виде… Не извольте страдать, ваше благородие… Живые остались, и на том спасибо…

*

Петренко растолкал Суровцева:

— Товарищ командир… Ваше благородие…

Суровцев просыпался сразу — будто и не спал:

— Одеваться!

— Не… Слухайте… Той, шо у Кныша, чуете? Там — в бурьяни…

Суровцев понимал ординарца по одному выражению лица.

— А пленные? — спросил он.

— Геть пишлы! До дому!

Суровцев натянул галифе. Петренко приставил к лавке начищенные сапоги.

— Признав менэ…

— Кто же это?

— Третьего эскадрону ротмистр Курдюмов! — отчеканил Петренко. — Той, шо стриляв тоди…

Суровцев прикрыл ладонью шрам на левом плече, опустил голову, не знал как быть. Петренко наклонился к нему:

— Дай, каже, наган з одноим патроном.

— Ну? — поднял голову Суровцев.

Петренко вытянулся во фрунт:

— Так точно! Там же й закопав.

Суровцев встал, подошел к окошку, глянул — бурьян был высок, ничего не видать. Сказал не оборачиваясь:

— Петренко! Ты мне ничего не говорил…

Ординарец глуповато выпучился:

— Шось приснилось? Товарищ командир?

Суровцев повернулся, встретился с ним взглядом:

— Умываться…

*

Суровцев подошел к ее хате и спросил у хозяйки:

— Дома комиссар?

Хозяйка затянула под подбородком концы хустки:

— Спять они…

— Разбуди.

— Я не сплю, — крикнула Юдифь, — входите, товарищ…

Суровцев, наклонясь под невысокой филенкой, шагнул в хату. Юдифь стояла в галифе, в сапожках, но, видимо, еще без гимнастерки, потому что куталась в широкий пуховый платок с длинной бахромой. Маузер висел на колышке, вбитом в саманную беленую стену. «В платке вам лучше, чем в гимнастерке», — хотел сказать Суровцев, но, увидав ее сдвинутые брови, сказал:

— Я по поводу этой экзекуции… Поздравляю вас…

— Не стоит, — небрежно сказала Юдифь.

— Нет, стоит! Извольте, товарищ комиссар, впредь не устраивать подобных спектаклей.

— Да? Почему же? Вам жалко ротмистра? Вы с ним воспитывались в одном кадетском корпусе?

— Мне жалко вас, — сказал Суровцев печально, и в ней что-то дрогнуло от его тона. Поэтому она немедленно взвинтилась:

— А запоротых мужиков вам не жалко?! А забитых до смерти красноармейцев вам не жалко? А тех троих с вырезанными звездами — солью посыпали — вам не жалко?!

Она взмахнула платком, как крыльями, Суровцев зажмурился, но под платком была гимнастерка.

— Не надрывайтесь, — поморщился Суровцев, — вы не на митинге! Выслушайте меня спокойно… Юлия Семеновна, нам нужна армия, дисциплинированная, благородная революционная армия, не банда мстителей…

— Не продолжайте, — сказала Юдифь, — вы прекрасно знаете — если я сейчас соберу митинг и скажу, что вам жалко ротмистра — вас разорвут на части!

— И это удовлетворит вашу совесть?

Она не ответила, опустилась на лавку, он сел напротив, не спросись. Сел,