Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

служившая теперь в Совнаркоме, сказала, что достанет квартиру лучше Каменева. Юдифь быстро шла в Козицкий, к Наташе, остывая от запоздалых революционных речей о спекулянтах. Она не выносила пустословия. В Наркомпросе ей тоже — не служить. Завтра она пойдет к Крупской — надо же что-то делать.

Она приехала в Москву с Ивановым. В товарном вагоне лежали мешки с хлебом, возле двери стоял приготовленный пулемет. Иванов устроил ей постель на мешках. Было жестко и пахло сыроватой половой. Иванов был трогателен. Он велел красноармейцам курить возле двери. «Если вам что-нибудь понадобится — скажите. Остановим поезд». Отряд был запаслив: большой кусок сала в тряпице, спирт в какой-то странной банке с крышкой на баранчиках и целый мешок мраморного мыла. «Выходите за меня замуж, — сказал Иванов и поспешно добавил: — После войны, конечно…» Она отшутилась, а он обиделся.

А что? К Иванову! Он сейчас в «Национале»! И — на фронт! Кобу! Кобу все равно уберут из Царицына! А может быть, уже убрали? К черту!

По Моховой, по Охотному шел длинный отряд красноармейцев, шел тяжело, устало, голодно. Наверно, кашу дадут при погрузке. Запах махорки и сапожной ворвани тянулся в морозном воздухе. Красноармейцы были в сапогах. Вдоль идущих ездил взад-вперед на небольшой лохматой лошадке человек в кожанке и с маузером на боку.

Из «Националя» вышел кто-то в шинели с наставленным воротником, высокий, согнутый холодом. Юдифь едва разминулась с ним, как высокий человек этот обернулся:

— Ю… Это — я…

— Па-авел! — закричала Юдифь. — Па-авел!

Он подскочил к ней, поднял, стал дышать в лицо:

— Ю… Я здесь…

Он был жив. Тогда, в прошлом году, анархисты начали было уничтожать Коршуновский завод как источник эксплуатации, но успели взорвать только ворота. Мастеровые отстреливались от анархистов, и в перестрелке погибли несколько человек с обеих сторон. Известно было, что мастеровыми командовал инженер — бывший царский капитан, — который пропал куда-то после стрельбы.

Но это он расскажет ей потом. Он расскажет ей, как искал ее и как в Питере ему сказали, что она погибла под Царицыном. А пока она плакала и что-то кричала, а он прижимал ее к своей шинели, выдавливая веками слезы и бормоча: «Ю, я здесь, Ю, я здесь…»

— Чего орешь? — дружелюбно спросил какой-то человек в бушлате, с карабином на плече. — Нашла, дык песни петь надо…

— Товарищ! — закричала бушлату Юдифь. — Это мой муж! Он жив! Он жив!

— Ну, а коли жив — значится — того… Не плачь…

— Ю, — приходил в себя Павел Кордин, — пойдем домой…

Девятнадцатый год

122

Ходоков было пятеро.

Юдифь подняла голову, встала:

— Входите, товарищи, садитесь… Что у вас?

Трое были в тужурках, перешитых из шинелей, один в меховом черном пальто со стершимся выдровым воротником. Пятый, робко вошедший последним, — в комсоставской шинели с разговорами. Шапки они держали в руках.

— Мы к товарищу Ленину, — глухо сказал тот, кто в пальто, — вот, извольте…

Он осмотрелся, увидел стул, положил на него старую — ведерком — потертую шапку и осторожно извлек из бокового кармана синий конверт.

Юдифь взяла конверт, подняла клапан, сверкнувший сухим клеем, вынула бумагу, развернула, стала читать разборчивый склоненный вправо уважительный почерк. Прочла, сказала:

— Хорошо. Подождите, товарищи. Я скажу Владимиру Ильичу.

И шагнула к черной кожаной двери.

Ходоки удовлетворенно переглянулись, опустились на гнутые стулья, стараясь не скрипнуть.

Ульянов сидел за столом и бойко писал, прикрыв лоб небольшой растопыренной ладонью. Бювар, на котором он писал, был слегка сдвинут, свет из-под зеленого абажура ярко желтил пишущую руку, бросал на бювар беспокойную тень.

Юдифь остановилась, тихо затворив дверь.

— Что? — спросил Ульянов, не поднимая головы.

— Прошение.

— О чем?

— О повышении жалованья.

Ульянов выпустил ручку (капнула чернилами на бювар), отмял ото лба левую кисть и стал быстро осматривать стол, будто что-то искал. И вдруг поднял голову:

— Кто их прислал? Кто им дал пропуск?

— Не знаю.

— Хороша, нечего сказать! — дернул головой Ульянов. — Выясните и доложите… Оставьте бумагу… Я сам к ним выйду. Пусть ждут!

Ходоки сидели рядышком вдоль стены, молчаливо, стараясь не смотреть друг на друга. Шапки они держали на коленях. Они сидели как-то по-детски. Школярские позы их показались Юдифи смешными. Она насупила брови:

— Товарищ Ленин выйдет к вам, товарищи.

Ходоки вздохнули и снова выпрямились, пряча на лицах удовлетворение.

Дверь открылась.

Ульянов вышел резко, зло. Правый кулак он упер в бок, в жилетку, откинув полу пиджачка. В левой руке держал бумагу. Ходоки поднялись, сжимая шапки.

— Кто это писал? — приподнял бумагу Ленин.

Они замялись, удовлетворение сползало с их лиц. Тот, что в пальто, сказал негромко:

— По поручению товарищей — я.

Ульянов сощурился, не отнимая кулака, не опуская бумаги, осмотрел его бегло от лица до старых ботинок с латкой на левом. Новыми на этом человеке были только синие диагоналевые брюки, видневшиеся из-под длинного пальто.

— Я так и думал, — сказал Ульянов, резко протянув ему бумагу, — возьмите! Сколько паровозов вы сделали за месяц?

— Один, — угрюмо ответил человек, принимая бумагу и не зная, что с ней делать. Бритое лицо его покраснело, как у подростка, застигнутого врасплох.

— Один! — вскрикнул Ульянов. — Прекрасно! А прежде сколько вы их делали? До революции?

— Семь, — бормотал человек в пальто, опустив седоватую с висков голову.

— Семь! — кинул в него левым указательным пальцем Ульянов и сунул правую руку в брючный карман, — Семь! Капиталистам — семь, советской власти — один!

— Так ведь, Владимир Ильич, — начал было человек в пальто, но Ульянов перебил его:

— Так пролетариату не служат!

И, сунув в карман брюк левую руку, добавил, отвернувшись:

— Уходите…

Ходоки стояли, опустив головы, и, только когда затворилась черная дверь, тот, кто в шинели, сказал:

— Наша власть, а мы — торгуемся…

— Не заработали, стало быть, — сказал усатый в тужурке, — зря вы нас подбивали…

— Да поймите! — очнулся тот, кто в пальто. — Это наше право!..

— Чего тут понимать… Республика у него — вона какая… А мы… Э-эх… Меньшевик вы были и есть.

Они вышли, толпясь в двери, как бы торопясь освободить от себя комнату. Юдифь посмотрела на их послушные спины, потянула было руку к телефону, чтобы спросить в комендатуре, кто им выписал пропуск. Но вдруг отдернула руку, насмешливо глянув на черную дверь. «Обойдется», — подумала она.

123

Евграф Лукич Коршунов все никак не мог оставить развороченную Россию. Он размышлял о превратностях судьбы. Делал снаряды для победы православного воинства, обедал с царем в Могилеве и вот — приютился в рыбацкой мазанке у старого фактора своего