Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

хлестнул ее, она встала. Она давно ничего не знала о Павле. Почему? Не знала почему. Может быть, отодвигала от себя все, что было связано с прошлым? Она ничего не знала. Но теперь с каким-то страшным облегчением она подумала, что Павел стал контрреволюционером! Иначе зачем о нем спрашивает Коршуном?

— Я не знаю, — сказала она, не замечая, что губы ее дрожат.

— Нету Павла Михайловича, — тихо сказал Коршунов, — застрелили пролетарии всех стран…

Она вдруг перестала понимать, что он говорит. Она видела в Коршунове препятствие, препятствие, которое нужно немедленно преодолеть.

— Уходите… Уходите, Евграф Лукич…

— Ну да, ну да, — кивнул он и вышел.

Она уже не слышала, как он сказал кому-то там, за дверью, в чужом доме:

— Чего тебе, молодой орел? А коли пристрелишь меня — поумнеешь?

И ушел, никем не задерживаемый, в никуда — в мороз, в туман, в Россию.

А она легла, нет, не легла, — упала на кровать, потому что ноги не держали ее.

Она приходила в себя медленно. Анюта вошла, когда Юдифь сидела на кровати и смотрела на образок, освещенный лампадкой. Юдифь никогда не молилась, в доме это было не принято. Она хотела спросить Анюту — что ты испытываешь, когда молишься? Но вместо этого сказала:

— Анюта… Мотор еще здесь? Скажи Федору Михайловичу — на Кирочную…

Ей казалось, она порывает с прошлым навсегда…

107

Вся деятельность большевиков — подпольная, подспудная, тайная и явная — была направлена на разрушение государства, на подстрекательство против правительства, на проклятье буржуям и помещикам. Наученные направлять массу, угадывать ее инстинкты, возбуждать сиюминутные чувства, использовать ее разрушительную силу, большевики оказались вдруг с ходу, с разбегу, как перед нежданным обрывом, перед необходимостью созидать.

Земля крестьянам, программа, провозглашенная первым же декретом новой власти, была отобрана у эсеров. Программу отобрали, как отбирают в схватке оружие. Эсеры прозевали, они слишком долго возились со своей программой, обсуждали, взвешивали, судили-рядили, как быть с общиной, с владельцами, с помещиками, с государственными землями. Большевики решили враз: немедленно и без никакого выкупа!

Но лозунг этот, получивший форму неслыханного закона, окончательно развалил остатки русской армии. Окопы были брошены. Перед неприятелем открывалась невиданная в истории войн дорога в тыл еще вчера воевавшей страны.

Главнокомандующий генерал Духонин отказался подчиниться новой власти. Главнокомандование принял прапорщик Крыленко. Лютый самосуд над генералом Духониным в день появления Крыленки в Могилеве показал, что в России нет ничего опаснее и страшнее положения только что отставленного начальства, оказавшегося в руках толпы. Новая власть металась — как сохранить себя?

Армии в России больше не было. Не могло быть ни войны, ни мира, ни перемирия.

Немецкий генеральный штаб пропускал Ленина через Германию, как мину замедленного действия. За полгода Россия была взорвана и обращена в прах.

Но и Ленин оказался не прост. Он считал себя обязанным Людендорфу не больше, чем Алексееву. Цель его была настолько фантастичной, настолько вздорной, что не шла в расчет: о каком правительстве, каких рабочих могла идти речь в России? Какая диктатура, какого пролетариата могла прийти к власти в России?

Однако она пришла. Она сделала Ленина правителем разваленной им самим государственной системы, не способной существовать ни для мира, ни для войны. Он правил географическим пространством, с ним незачем было вести переговоры. Пространство можно было просто брать, оккупировать, делить на части. А как? К такому реприманду Германский генеральный штаб не был готов.

Но гибель России затрагивала интересы союзных с нею держав. Союзников никак не устраивала Германия, освободившаяся от вязкого, бесконечного Восточного фронта. Германского усиления нельзя было допустить ни в коем случае. Сила обстоятельств сильнее пророчеств. Вчера еще презиравшие Ленина правительства вдруг сделались странными союзниками русской диктатуры. Западный фронт активизировался. Америка вступила и войну.

В Смольном затеплился огонек надежды на переговоры с Германией о мире.

Люди Смольного дули на огонек с трех сторон, полагая, что вздувают пламя, и не понимая, что вот-вот погасят… В Смольном гремели дискуссии. Сепаратный аннексионистский мир? Революционная война? Ни мира, ни войны?

Ни мира, ни войны — такова была реальность.

Но над реальностью торжествовала вымечтанная в подполье и вычитанная из книг мировая революция, ради которой эти люди — десять, пятнадцать, двадцать лет назад раз и навсегда изменили содержание своей жизни и определили смысл бытия на земле.

Массу привели к победе люди Смольного — присяжные поверенные, не присягавшие никому, конторщики, бежавшие своего ремесла, студенты, покинувшие университеты ради революции, врачи, никого не лечившие, инженеры, ничего не строившие, эксперты, семинаристы, грамотеи, дошедшие своим умом до всего на свете. Однако у них был опыт подполья, опыт непослушания, однако не было и не могло быть опыта управления державой. И этот опыт они перенимали только там, где он накопился — в самодержавной бюрократической машине, которую они разбили, сохранив суть: объятие необъятного.

Торопливыми неразборчивыми записками — правилами, уложениями, инструкциями — как бороться с бюрократизмом, волокитой, взятками, саботажем, чтобы немедленно победить, Совет Народных Комиссаров стремился учесть каждый шаг жизни. Люди Смольного, взлелеянные жаждой всякого русского грамотея — дали бы мне! — рванулись осуществлять Добро и Справедливость, немедленно, сей минут. Они сталкивались самолюбиями, горели глазами, доказывали Марксом, ссылались на Робеспьера, грозились Наполеоном, выбегали из иска и швырялись министерскими портфелями, как гимназическими ранцами.

Все грозили отставкой, и никто не уходил, ибо каждый поверг себя на алтарь народного дела, а не на заляпанный чернилами стол канцелярской возни.

А возиться надо было. Надо было разворачивать канцелярию, делопроизводство, порядок вещей.

Кто наладит?

Ленин призвал Демьяна Бедного, революционного поэта с хорошим четким почерком и без жажды — дали бы мне! Демьян походил по переполненным комнатам Смольного, постучал суковатой палкой по субтильным ножкам смольненских гарнитуров, покрутил высокой, аккуратно промятой поверху меховой шапкой и ушел…

Юдифь перестукивала записки Ленина на ремингтоне, литеры сыпались на бумагу мстительно, победно. Декреты повергали российский бюрократизм в прах, подсекали в корне. Замшелые поклятые законы самодержавии, трусливые полумеры Временного правительства были отринуты раз и навсегда. Критерием права встала справедливая революционная совесть.

Юдифь печатала:

— Параграф первый. Все служащие в государственных, общественных и частно-промышленных предприятиях крупных размеров (с числом наемных рабочих не менее пяти) обязуются выполнять возложенные на них дела и не покидать своей должности без особого разрешения правительства Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов или профессиональных союзов. Параграф второй. Нарушение указанного в параграфе первом правила, а равно всякая нерадивость в сдаче дел и отчетности правительству и органам власти или в обслуживании публики и народного хозяйства карается конфискацией всего имущества виновного и тюрьмою