Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

100

Что-то затеяно небывалое, отчаянное, будто набился окопным людом прифронтовой вокзал — домой ехать, к бабам, к детям, от войны, от кровавой глины. Набиться-то набился, и, глядишь, все прибывает серый брат, а теплушек не подают.

И вдруг — как будто донесла разведка: движется неприятель крупными силами, занимай позиции — отбиваться. Пулеметы полезли из окон Смольного. Какой там вокзал! Не вокзал — оплот, крепость.

Берем Зимний дворец. Военная тайна, конечно. Но, творят, у Керенского — полки, не тронутые революционной сознательностью. Тайна тайною, а если не возьмем — ждать его здесь. И что тогда? Война до победного конца? Отобьемся ли? Вот тебе — домой ехать, к детям, к бабам! Берем Зимний дворец. Надо взять, надо…

Тихо в Петрограде, тихо, только моторы потрескивают да хлопки-выстрелы как бы с перепугу. Ракета-другая зацепит блестками Неву и тихо, черно: ночь…

Неужели конец?

Братишка какой-то, распахнув бушлат, белея глаза ми, вбивает сознательность:

— Товарищи солдаты и матросы!

Как взрывною волной контузит башку, отрывает от туловища, и башка взлетает ясно, сознательно:

— Смерть мировой буржуазии!

И действительно, будто горячее в уши вливает — звенит, в голове саднит, закипает, рвет на части небывалой досадой. Как это — конец? И не сила руки сдавливает винт, а нечаянная сверхсила — не справедливость ли?

Мутно, ожидательно на душе.

Одни матросики, братишки, как бравые черти в родном омуте. Молодые, расхарченные (флотский приварок — не пехотный), черные, обвитые пулеметными патронами. И где они столько лент напасли? Бывало, в гнезде, как «максиме», жмешь гашетку и косишься на второго номера — немцы только пошли, а лента — вот она — уже хвост показывает.

И барышни — каблучками, как козы копытцами, — личики чистенькие, мытые с детства, ручки белые и при грудях и при задочках, а не тянет, будто и не бабы! Революция. Равенство и братство! Поди спроворь ее…

— Товарищ! Вы по какому мандату?

Сказать бы ей по какому — нельзя! Мировой пролетариат раскрывает слепые свои зенки. И видит он этими глазами яркий свет революционной сознательности. Вчера заворовался один — кончили тихо и — в окно со второго этажа.

И — в кожанках — сам рабочий класс.

А есть еще в кожанках — самые главные революционеры при бородках, при окулярах, пострадавшие ученостью своею за весь трудовой народ.

Товарищ Троцкий, председатель Совета рабочих и солдатских депутатов, — вихрем по коридорам, а за ним, будто зная куда, — братишки, барышни, революционеры. А куда? В залу — речь говорить.

Идет товарищ Троцкий, как снаряд летит, а за ним некто — голова лысая, а сам скуласт — не башкирин ли? Борода не растет, ни усы, глаза в косых щелях. А видать по всему — человек небывалый: тулуб крепкий, а ростом мал, ноги ровно чужие, ровно не от него — коротенькие, семенящие, товарищ Троцкий — шаг, этот — четыре. А идет неудержимо, зная куда. Товарищ Троцкий ручкой народ распределяет по стенкам, оберегая. Кто бы это был?

Потянулись вслед, в залу — там и без того битком, ни днем ни ночью не кончается митинг.

Шустрый — в бороденке, в окулярах, — стоя на помосте, выкинул ручку вперед:

— Товарищи! Среди нас здесь находится товарищ, которому преследования правительства Керенского не позволяли выступать на митингах и собраниях. Но правительства Керенского больше нет! Слово имеет товарищ Ленин!

И — вмиг — небывалый этот — перед народом. Когда прошел залу? А отсюда глядеть — будто и скулы невелики и глаза — не щелки. Может — не башкирин?

— Ленин! — заревели с середки. — Ленин!

Вскочили, закидали папахи, бескозырки, замахали винтовками — гляди, один другого прикладами — в тесноте.

А он стоял, уперев ладошки в поясницу, загнув локти, и весь выпятился вперед с коротких ног.

— Ле-нин! Ле-нин!

Он дергал головою на каждый крик, зорко, по-птичьи.

Зала исходила ревом. Рев этот как бы накопился в глотках, в душах, в животах, накопился, дышать не давал и вот — вырвался, облегчил — у кого с визгом, у кого с хрипом, у кого и со слезами.

Он вскинул руку — будет, мол, орать — не послушали, а как-то развеселили рев озорством. Иные стали утирать легкие слезы. Не позволяло ему правительство Керенского! А он — вот он! Не дождался позволения!

— Долой правительство Керенского!

— Долой министров-капиталистов!

— Смерть мировой буржуазии!

Он снова вскинул руку — не послушали, — махнул рукою, коротко шагнул вперед, открыл рот, и рев как пропал, как и не было. Тишина.

И в этой тишине, как в глухоте после действительного артиллерийского огня неприятеля, когда поднять голову с глины и то — счастье, — в этой тишине, когда слышать и не надейся, спасибо, что жив, пролетел чистый, высокий — будто опять же не его комплекции — глас:

— Невероятно! (Развел руки, будто самому себе удивился, подумал, шагнул, выкинул вперед ладошку.) Рабочая и крестьянская революция, о необходимости которой все время говорили большевики, свершилась!

Кто же он такой? — цеплялся за мысли свои Гудзь, не трогая легких слез, зудящих нечистое лицо. И, не разобравшись, заморился вмиг облегчением саднящей души, ровно обмыли старую рану прохладной водою…

101

Юдифь смотрела на Спиридонову — угловатую, стриженную, как мальчишка, таинственную, возникшую вдруг из детства, когда имя Спиридоновой произносилось в семье как имя великомученицы. Тогда, в детстве, Юдифь впервые услышала слово — изнасилование, и слово это — непонятное, но страшное даже на слух — было связано со Спиридоновой. Она хотела спросить, что означает это слово, но чувствовала, что — нельзя. Слово это содержало в себе стыд, горе, бесконечную тоску, от которой спасение только смерть. «Бедное дитя!» — говорила мама, и глаза ее наполнялись беспомощными слезами, когда она прижимала к себе Юдифь. «Такой позор история не прощает никакому правительству, — бормотал отец, — следующий пятый год припомнит им и эту Жанну д’Арк…»

Марусе Спиридоновой не было и семнадцати лет, когда она застрелила тамбовского вице-губернатора Луженовского. Ее отправили на Акатуй, в каторгу. И там это все случилось. Юдифь мимо воли пыталась представить себе акатуйского ротмистра Абрамова, совершившего все это над связанной замученной узницей, но видела робкого Павла и ощущала сладкую томящую боль. И еще перед взором вдруг являлись осовевший Коба и Малиновский, ловко, по-воровски выбивший из ее руки папин маузер.

Глаза Спиридоновой, жгущие неутоленной местью, горели детской обидой. Юдифи хотелось