Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

безвластия. Вы подстрекаете их воровать оружие, боеприпасы, продовольствие, освящая эти постыдные действия революционизированной демагогией. Вы не взяли власть, вы — подкрались к ней! Еще вчера с вашими лидерами можно было разговаривать и обсуждать положение. Сегодня их будто подменили. Они потеряли рассудок. Тем хуже для них и тем лучше для России, которая, наконец-то, избавится от этого кошмара законными действиями. Викжель с честью дождется Учредительного собрания. А пока — пешком, господа, пешком!

— Ждите, господа хорошие! — вдруг закричал Ульянов. — Но советская власть не позволит вам парализовать страну! Если вы не понимаете слов — революционные массы отнимут у вас паровозы!

— Руки коротки, товарищ Ленин! — вскрикнула Спиридонова, и Ульянов вмиг обернулся к ней:

— А мы их удлиним штыками, сударыня! И приставим штыки к горлу контрреволюции!

Юдифь вздрогнула: маузер к животу! Маузер к животу! А если не поможет — надавить гашетку!..

Никакому правительству история не простит! Новый пятый год припомнит Жанну д’Арк… К этому правительству? Этому — простит…

Она всматривалась в жгучие детские глаза Спиридоновой, в спокойное надменное лицо человека с молоточками, в испуганные победою лица новых министров, и в сердце ее толкнулась ужасная мысль: лучше бы Маруся Спиридонова погибла тогда, на Акатуе…

*

Совет Народных Комиссаров, новое правительство, просуществовал всего неделю, как министры Ленина бросили свои портфели. В Смольном потребовали создать коалиционный кабинет:

— Вне этого есть только один путь — сохранение чисто большевистскими средствами политического террора! Мы не можем нести ответственность за гибельную политику ЦК, проводимую вопреки воле громадной части пролетариата и солдат, жаждущих скорейшего прекращения кровопролития между отдельными частями демократии. Мы складываем с себя поэтому звание членов ЦК, чтобы иметь право откровенно сказать свое мнение массе рабочих и солдат и призвать их поддержать наш клич: «Да здравствует правительство из всех советских партий! Немедленное соглашение на этом!»

Никто в эти дни в Смольном не был большим большевиком, чем Троцкий. Явившийся с той стороны баррикады, разделявшей большевиков и меньшевиков, лукавый враг, парвусов наперсник — он стал рядом с Лениным, и Ленин принял его вопреки всему, что было.

Троцкий кричал Каменеву:

— Мы с Лениным, прижавшись спинами, отбиваемся от своих верных соратников! Вы хотите спасти революцию от диктатуры?! Вы хотите ввести ее в русло буржуазного режима?! Вы хотите ликвидировать революцию!

Как будто не он с тем же Каменевым еще две недели назад хотел вести революцию в это самое русло.

Власть была по-прежнему у Троцкого — Председателя Петросовета. Это была не министерская власть, осуществляющая свои прерогативы через ведомства. Нет. Это была власть, не имеющая ни прерогатив, ни ведомств, ни законов. Власть, не имеющая чиновников, мм судей, ни городовых. Она легко обходилась без министерств, без комиссариатов, без всего, что составляет государство. Это была власть пулеметов и маузеров. Она не опасалась ультиматумов, написанных обыкновенными школьными перьями, она не признавала парламентского ребячества.

Пятого ноября «Рабочая газета» объявила:

«Марксисты, рассудку вопреки и наперекор стихиям, не хотят считаться с объективными условиями, повелительно диктующими нам под угрозой краха соглашение со всеми социалистическими партиями! Нельзя предаваться культу личности и ставить политическое соглашение с другими партиями в зависимость от пребывания того или иного лица в министерстве и затягивать из-за этого хотя бы на одну минуту кровопролитие! Остается ли РСДРП большевиков марксистской партией рабочего класса, или она окончательно вступит на путь, ничего общего с революционным марксизмом не имеющий?!»

Это был лепет. Никаких министерств не было и не могло быть. Марксизм остался там, в подполье, в рефератах, в писанных молоком тайных письмах, в брошюрах, в прокламациях, в затянувшихся гимназических страстях, в представительных перепалках, во фракционных противостояниях. Умные головы оказались набитыми социал-демократическим мусором. Будут они министрами, не будут — уже не имело значения. Значение имели только пулеметы и маузеры.

Троцкий держал за горло Петроград, и сотни, тысячи малых Троцких, уразумевших простое, естественное преимущество маузера над пером, брали в руки города и веси.

Выпестованная Лениным в его марксических размышлениях четкая организация, с которой он сумеет перевернуть державу, — была налицо. Карл Маркс уступал дорогу матросу Дыбенке.

Российская социал-демократическая рабочая партия тяготилась своим составом, она тяготилась своим названием. Она процеживала себя через густое сито ежеминутных забот, оставляя плотную тесную горстку людей Смольного…

102

— Только центральная правительственная власть, — читал телеграфист ленту, — поддержанная армией и страной, может иметь достаточный вес и значение для противников, чтобы придать этим переговорам нужную авторитетность для достижения результатов…

Коба в накинутой шинели стоял не шевелясь, держа трубку на полдороге ко рту. Крыленко все заправлял гимнастерку за пояс. На розовой голове его маслянисто отражался свет электрической лампочки. Ульянов, держа руки в карманах, наклонился прямой спиной к телеграфисту, нетерпеливо переминался на коротких ногах, дергая головой. Должно быть, ему казалось, что телеграфист читает слишком медленно.

— Я также считаю, — продолжал телеграфист, — что в интересах России заключение скорейшего всеобщего мира…

Лента пошла пустая. Телеграфист подождал с аршин, посмотрел на Ульянова, пристально вглядывающегося в пустую ленту:

— Все…

Коба осторожно вздохнул. Крыленко сжал кулаками ремень возле пряжки. Ульянов выпрямился:

— Стучите!.. Вопрос… Отказываетесь ли вы категорически дать нам точный ответ и исполнить нами данное предписание?

Телеграфист дрожал рукою на ключе.

— Он нас не признает, Владимир Ильич, — мрачно сказал Коба и сунул трубку под усы.

— Ничего удивительного, — пожал плечами Ульянов, — я бы тоже не признал…

Крыленко глянул на него удивленно. Ульянов заметил взгляд, повернулся всей жилеткой, галстуком, задрал небритый тяжелый подбородок:

— Надо заставить, чтоб признали!

И — снова к ленте. Лента с минуту шла пустая, и вдруг начались знаки. Ульянов резко повернул ухо к телеграфисту.

— Точный ответ о причинах невозможности, — читал телеграфист, — для меня исполнить вашу телеграмму я дал и еще раз повторяю, что необходимый для России мир может быть дан только центральным правительством, Духонин…

Телеграфист поднял голову. Ульянов вырвал руки из карманов:

— Не признает! Не признает нас центральным правительством! Не при-зна-ет!

— Товарищ Ленин, — сказал телеграфист, глядя на ленту, — разговор окончен…

— Нет-с! — вскричал Ульянов. — Разговор еще не окончен! Пишите!

И стал диктовать, отбивая каждое слово взмахом левой руки:

— Именем правительства Российской республики, по поручению Совета Народных Комиссаров, мы увольняем вас (телеграфист оглянулся), увольняем вас от занимаемой должности за неисполнение предписаний правительства!

Телеграфист как-то сжался над аппаратом, даже локти прилгал к туловищу. Ульянов заметил это, метнул пальцем в медленное колесо:

— Пишите… И за поведение, несущее неслыханные бедствия трудящимся массам всех стран и в особенности армиям!

Телеграфист не смел оглядываться. Рука его дрожала не то работой, не то