Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

— Так вот, товарищи! Родзянкам и другим помещикам Государственной думы есть что спасать — свои владения — княжеские, графские, баронские… Они называют русской землей — свои владения!

Родзянко стоял каменно, слегка набычив огромную с залысинами седоватую голову. Юдифь пробиралась и сквозь дерюжное нечистое солдатское сукно. В руке у нее был свернутый трубочкой приказ номер один, надиктованный только что Соколовым.

Спины раздвигались неохотно:

— Куды прешь?..

Но, увидав чистую барышню, пропускали добродушно:

— Чего забыла, барышня?..

А она пробиралась туда, где находились комитетские, Юдифь уже ощутила за эти дни неожиданное свойство влиять на толпу. Свойство было проверено. Сейчас она зажжет этих солдат, им будет не до смеха!

— Эту землю господа родзянки и предлагают нам спасать, — продолжал лобастый Молотов и, не глядя на Родзянку, будто его и не было, сказал: — Вот мы и спрашиваем Председателя Государственной думы, будет ли он так же заботиться о спасении русской земли, если эта русская земля из помещичьей станет вашей, товарищи?

Солдаты почему-то никак не зажигались гневом. Гудели без зла. Молотов терял аудиторию.

Юдифь удивилась, что провал этот странно радует ее.

Едва Молотов смолк, Родзянко взревел могучим, пробравшим мурашками трубным ревом:

— Мерзавцы! (Шагнул вплотную, впереди попятились от него.) Мерзавцы! Мы отдаем жизнь сыновей своих, а это хамье (ручищей в белое лицо) думает, что земли пожалеем! Да будь она проклята, эта земля! На что она мне, если России не будет!

Юдифи показалось — качнулись люстры, зазвенели стекло в немой неподвижной тишине. Родзянко вздохнул шумно, по-бычьи и — тем, кто возле лобастого в пенсне:

— Сволочь подлая!

И вдруг, взметнув огромные кулаки, затрясся лицом к толпе, будто тряс руками потолок.

— Рубашку последнюю снимите, но спасите Россию!

И, не опуская рук, пошел в толпу. Толпа расступилась послушно, виновато, молча и, как показалось Юдифи, не дыша.

Что она хотела сказать, зачем пробиралась вперед… Она ощущала неожиданный гнев против этого белого (как гипсового) лица в стеклышках, против этих сникших комитетских с повязками. Вдогонку уплывающему сквозь толпу Родзянке кто-то из них крикнул, торопясь:

— Господин Родзянко думает, что жалеет Россию! Но беда в том, что он представляет себе Россию чем-то вроде огромной вотчины благородного собрания!

— Да замолчь ты! — гаркнул солдат возле Юдифи. — У него сын убитый на фронте!

Долговязый комитетчик с неогустевшим голосом как обрадовался:

— Правильно, товарищ! Он классовые интересы ставит выше личных! Ему не жалко сына, лишь бы господствовала власть помещиков и капиталистов!

— Да замолчь ты со своими классовыми интересами! — полез вперед солдат. — Ты там был, в окопах, сволочь?!

Теперь толпа эта гудела, не веселясь, гудела на беду.

Озноб, вызванный ревом Родзянки, вдруг сменился предчувствием опасности. Родзянко уже никого не занимал. Почему же эта толпа, собранная комитетчиками, чтобы освистать, обругать (а может быть, и чего похуже) председателя думы, чтобы показать думским, кто теперь истинный хозяин Таврического, почему же эта толпа вдруг двинулась на своих, озлилась на комитетчиков?

Пять минут назад Юдифь пробиралась помогать своим.

Что же вдруг произошло? Почему ее партийная непримиримость, заранее утвержденная в сознании правота, вдруг дрогнула?

Она не понимала, что перед нею были лица! Ее учили — не видеть лиц, видеть только массу, видеть классы и их смертельную борьбу. Но здесь были живые лица. Бесхитростный, бесстрашный, как загнанный медведь, Родзянко, озлобленные подстегиванием самих себя комитетчики, холодный, опытный подстрекатель в пенсне и этот солдат, прямодушный и нелукавый, знающий лишь, истину и ложь.

Но она снова кинулась спасать, не потому, что комитетчики того стоят, а потому, что они — свои, свои не по приятию сердца, а по железному уговору, ради которого нужно вывернуться наизнанку, по железному уговору, но признающему ни лжи, ни правды, а только победу.

Толпа была обозлена. Юдифь уже хватали за шубку!

— А ты еще куда, сцикуха?..

Отталкиваясь локтями, Юдифь продиралась вперед к лицу в стекляшках, к побелевшим лицам комитетчиков. И, не зная, что делать, что крикнуть, как спасать, крикнула в гипсовое пятно, дрожа губами:

— Послушайте! Вы действительно говно!

Крикнула, не подумав, не размерив голоса, не следя за словом, которого никогда в жизни не произносила. И слово, сказанное алыми губками чистой, хорошо пахнущей барышни взорвалось в толпе восторгом.

— Потрудитесь извиниться! — отчаянно потребовал комитетчик неогустевшим голосом, но Юдифь уже веселилась, зная, что кричит он, чтобы придать себе смелости, хотя опасности уже нет! Она спасла их — своих, которых презирала.

— Да замолчь ты! — веселился солдат. — Барышня, приложи их как следует!

— Она скисняется! — захохотали рядом с ним. — Пущай! Научим!

Комитетчики уходили сквозь неопасную толпу. До них никому уже не было дела, как десять минут назад не было дела до Родзянки.

Бранное слово, брошенное Юдифью (она вмиг ощутила это), объединило толпу. Сейчас этих людей можно увлечь куда угодно. Что же им сказать?

Железный уговор объединял ее с теми, кто сейчас уходил, сраженные ее успехом. Она шла сюда с тем же, с чем пришли и они. Но она сейчас провозгласит приказ по гарнизону, перед которым все их классовые дискуссии — вздор.

*

Керенский вбежал к ней в ремингтонную и закричал, размахивая потрепанным листком, который она оставила солдатам в Полуциркульном зале час назад:

— Кто вас уполномочил? Кто вам позволил?

— Потрудитесь остыть! — выкрикнула Юдифь, узнавая листок.

— Вас будут судить революционным судом! — не унимался Керенский. — Вы — соучастница провокации! Кто вам позволил говорить о власти? Кто вас уполномочил заниматься армией?

— Потрудитесь остыть! — снова выкрикнула Юдифь.

Керенский удивился, посмотрел на нее вытаращенными глазами, пожал плечом и, добавив «черт знает что», убежал, унося бумажку.

— Товарищ Юдифь! — заглянул за портьеру Соколов. — Спасибо! —Александр Федорович держит революцию за кушак! Не беда! На рассвете будет листовка, революция не ждет!

Отобранный Керенским у солдат приказ номер один уже гудел в пересказах! Долой офицеров!

По Таврическому катилась лавина, стронутая малым камешком…

*

Родзянко, почти весь день не выходивший из кабинета, появился снова. Что делать?

Дьявольский приказ номер один, выпаленный этим собачьим Советом (Михаил Владимирович наливался апоплексической синевою, терзаясь нечаянным властным, неуемным сборищем), развалил гарнизон вмиг, превратил в вооруженную толпу. Офицеров разоружали на улицах, выбивали из казарм, загоняли по домам. Сила этой дикой безумной прокламации оказалась сатанинской. Говорили, сочинил ее какой-то Нехамкес[8]. Нехамкес в два часа развалил двухсотлетнюю гвардию России. Что же это, Господи?

90

Телефонный аппарат был неисправен: нужно было подкладывать карандаш под ухват. Этому научил комитетских кто-то из мастеровых:

— Контакта нету…