Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

Думцы (откуда столько набежало!) окружили и генерала и конвой, шли — приговаривали нетвердо, испуганно:

— Граждане… Соблюдайте революционный порядок… Граждане… Не нужно самосуда… Вы совершили революцию… Граждане…

Солдаты, которые поблагоразумнее, потянулись вслед, сдерживая остывающих, но все еще гудящих преображенцев.

Прошли в Полуциркульный зал и тут спохватились:

— А на шинели? Погоны на шинели!

Матрос с «Гангута» тряхнул шинелью. Красная подкладка вспыхнула, озлила. Кровавый шелк метнулся в души, напряг изнутри.

Генерал отдал картуз матросу, порылся в шароварах, извлек ножичек, разнял небыстро:

— Я — сам…

Удивились, впервые услышав голос и глядя, как генерал собственным ножиком деловито срезает погоны с шинели, утихомирились, как бы не пожалели старика.

— Крест, — сказал кто-то неуверенно, должно быть, желая сокрушить непрошеную жалость, — Георгия с него снять!..

Матрос в мичманке ответил, ухмыляясь:

— Суд снимет! Революционный суд!

Прошел гнев. Отгудел, отбурлил, даже скучно сделалось.

И тут какой-то бритолицый — рыженький, прическа ежиком, в подпирающем белом воротничке:

— Не прикасайтесь к этому человеку! Солдаты! Бывший военный министр Сухомлинов находится под арестом! Он состоит под охраной Временного комитета Государственной думы! (Шагнул на полшажка, впился в лица немигающими глазами.) И если вы, в законной ненависти к нему, позволите себе употребить кару, которой подлежит он по суду (взвился голосом высоко, звонко), и этим поможете ему избегнуть этой кары — вы со стороны нас встретите самое энергичное противодействие, хотя бы оно стоило нам жизни!

Сказал, как высек.

Преображенцы понурились, отступили, да и зла уже, собственно, не было. Как будто вышел воздух из дырявого пузыря. Старый генерал с ниточками от погон — на левом плече осталась пуговица — стоял устало, старик стариком, да и только.

Рыженький резко повернулся, показал конвою, куда вести.

Преображенцы снова затоптались.

— Кто же это такой?.. Вострый…

— Да кто его знает… Из думских…

— Это — Керенский…

— Лихо сказал…

— Пущай судят… Наше дело — маленькое…

И снова разбрелись по Таврическому. Кто доедать ужин, кто — локоть под голову. Как будто взбудоражились зазря по ложной тревоге, а теплушек все не подают…

86

Совет рабочих депутатов, ставший вчера вдруг Советом рабочих и солдатских депутатов, разместился в апартаментах думской бюджетной комиссии. Разместился прочно, будто никогда никакой комиссии здесь и не было.

За эти полтора дня левое крыло Таврического дворца заняли люди, которые пришли сюда прямо с улицы, люди, не знавшие даже расположения комнат. Но они шли именно сюда, не сбиваясь с дороги в толчее бессмысленного табора, захлестнувшего дворец.

Там, в противоположной правой стороне, была Дума, думский комитет, там была российская репрезентация, как сказал бы Коршунов. Там было еще сравнительно чинно, еще пахло кельнской водою и дымом хорошего табака. Там официанты еще разносили на серебряных подносах чай с лимоном и депутаты российского парламента, присаживаясь к столу, еще засовывали за воротник крахмальные салфетки.

На Шпалерной толпились войска, присягая Государственной думе, кричали «ура!», размахивали красными флагами в честь российского парламента.

Ненавистные царские министры звонили в Думу, упрашивая, умоляя, требуя арестовать себя, прислать конвоиров, спасти от самосуда.

Но даже сейчас, когда остатки царской власти сидели с генералом Хабаловым в Адмиралтействе, таясь, как мыши в норке, даже сейчас, когда самые надежные полки самодержавия истово присягали Родзянке, даже сейчас, когда бедовый царский кузен, подобно герцогу Орлеанскому времен Марсельезы, привел к присяге — шутка ли! — гвардейский экипаж, даже сейчас, когда ответственное министерство, которого двенадцать лет добивалась Дума, стало простой реальностью; даже сейчас — власть не принадлежала Думе.

Власть собиралась в левом крыле, в случайно занятых комнатах бюджетной комиссии, власть крепла, стекалась, сбивалась случайными, мало знакомыми друг другу людьми, которые являлись сами, которых никто не выбирал. Они являлись потому, что либо сидели в тюрьмах, либо мечтали о светлом будущем России, либо читали Чернышевского, либо печатали листовки, либо подбивали на стачки, либо яростно ругались на тайных собраниях, доказывая друг другу, в чем истинный смысл жизни.

В Совете рабочих депутатов не было депутатов в том смысле, в котором являлись депутатами господа члены Государственной думы — избранные, законные, известные, по крайней мере, своим выборщикам. Совет этот явился в Таврический из пятого года, из нетей, в лице полупомешанного Хрусталева-Носаря, который двенадцать лет назад был председателем того, канувшею в Лету совета.

Эти двенадцать лет думцы боролись за торжество законной представительной ответственной власти.

Так почему же с первой минуты власть оказалась не у Думы, которая добивалась ее столько лет и, казалось бы, добилась? Почему же желанное, ответственное министерство никак не может возникнуть?

Утром в Белом зале зияла пустая рама, в которой еще вчера находился величественный портрет государя императора, творение верноподданной кисти великого Репина. Холст вырвали, вспоров ножом, которым резали колбасу. Солдаты подбадривали рвущих не на смелость, нет, — на ловкость. Что произошло в их головах за эти часы? Кто из них еще вчера мог вообразить, что изорвет изображение обожаемого монарха, буднично, как на портянки?

Солдат, который выдрал холст, распорол его поперек, разрыв прошелся аккурат меж усов и погона:

— На портянки не годится — крашено…

— Крашениной хорошо стол покрывать…

— Чего ровнять? Там полотно, а тут (посмотрел на изнанку) мешок и мешок…

Думцы в черных визитках, как напуганные грачи, отскакивали, стараясь не видеть. И вдруг думец с седоватой бородкой, с глазами, налитыми красным гневом:

— Что вы наделали! Русские вы или жиды?!

Солдаты посмотрели виновато, один, посмелее, сказал:

— Зачем — жиды? Православные мы, ваше степенство.

— Я член Государственной думы Марков! — закричал думец. — Я тебе приказываю, образина! Верни на место!

Солдат не обиделся на образину, повернулся, посмотрел на широкую резного золота пустую раму, на паутину за ней, сказал:

— Энтот порван, господин хороший… Новый нужен…

Нет, власть не принадлежала Думе — избраннице народной. Власть не принадлежала ни законам, ни уложениям, ни процедурам, ни регламентам. Власть принадлежала чувствам. Да, именно чувствам, ощущениям. Может быть — прикажи Дума снять портрет царя, те же солдаты закряхтели бы — это надо стремянку волочь, сымать с костыля. Ладно, пущай висит, не до него теперь. Но взбодренные сиюминутным интересом, ножом, оказавшимся в руке, податливостью холста, золотом рамы, утренним бездельем без побудки, без поверки, они сделали дело, о котором тут же забыли. Но дело это уже гремело подвигом в речах левого крыла Таврического.

— Товарищи! Только что революционные солдаты, горя справедливой ненавистью к поверженному самодержавию, сорвали гнусное изображение Николая Кровавого! Слава революционным солдатам!

Нет, не выборной власти принадлежала власть. Респектабельные, образованные, тонкие интеллигентные люди оказались совершенно беспомощными перед