Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

без труда. И это особенно бросалось в глаза, потому что в вестибюле находились люди, которые — по всему было видно — попали сюда в первый раз, как и Юдифь. Люди эти — в тужурках, в шинелях, в шубках, в картузах, в папахах, в шляпках— двигались несмело, и чувствовалось, что они превозмогают неловкость и ищут, куда бы приткнуться.

Недалеко от входа, который вдруг оказался свободным для всех, с левой стороны стоял длинный стол, окруженный военными спинами с ремнями, без ремней, суконными, дерюжными, велюровыми, сутулыми, прямыми, узкими, широкими. Спин было много. Они распихивали друг друга, головы в фуражках, папахах вытягивались глянуть — что там за столом.

Юдифь почувствовала вспышку озорства. Не вынимая рук из муфты, в которой теплел папин маузер, она толкнула плечом какую-то спину, спина обернулась вмиг. Нестарый офицер с желтым лицом и черными усиками, увидав ее, тотчас выпрямился:

— Сударыня…

И пропустил к столу.

За столом нервничал рыжеватый — ежиком — думский в визитке. Он явно страдал от того, что вынужден сидеть, и все время порывался вскочить со стула. Юдифь впервые так близко увидела Керенского.

Должно быть, Керенского допекали вопросами, он торопился, отвечал невпопад и вдруг увидел Юдифь:

— Потрудитесь разыскать ремингтонную — это за циркульной залой! Распоряжения последуют немедленно!

Юдифь отступила, не понимая.

Увлекаемая небольшой толпою, она отправилась искать ремингтонную, не понимая, зачем это ей нужно и что она станет делать, когда найдет.

Она попала в левое крыло дворца, заполненное рабочими, студентами, солдатами, и поняла, что здесь, должно быть, расположился тот самый совет, о котором слышала возле Керенского.

Дверь в одну из комнат была открыта. На двери значился номер— двенадцать. Она заглянула. В огромной комнате стоял покоем стол под зеленым сукном. В креслах непривычно сидели одетые люди, и Юдифь сразу определила, что в креслах этих они сидят впервые в жизни.

Плотный сильный темнолицый еврей с умными усталыми глазами — несомненно из освободившихся политкаторжан— говорил, стоя у края:

— Солдаты грабят и громят… Черная сотня, охранники, городовые предводительствуют… Никакого удержа! С чердаков стреляют… Силы старого строя мобилизуются. Голод и холод сильнее лозунгов! Первым делом Совета (рубанул тяжелым кулаком) должна быть организация охраны города!

Его перебили:

— Товарищ Броунштейн! Наши заняли вокзалы и охраняют банк…

— А есть что вы будете? — спросил еврей. — Необходимо немедленно послать по районам распорядительных лиц… Народных комиссаров, что ли… Это — первый вопрос! Иначе припасы разграбят и движение будет задавлено!

Ощущение реального дела вспыхнуло в Юдифи, она сжала теплую рукоятку в муфте и шагнула к Броунштейну:

— Товарищ! Я могу взять на себя Васильевский остров!

Из кресел посмотрели на нее. Броунштейн сказал:

— Ступайте в соседнюю комнату… Там — за, зановесью… Вам нужен мандат…

И уже вслед Юдифь услышала:

— Да что вы… Детей на такое дело? Девиц…

— Она выстрелит не задумываясь! — сказал Броунштейн.

В коридоре какой-то посадский бросился навстречу к грузному человеку в черном расстегнутом пальто, под которым был черный же костюм, такие костюмы мастеровые надевают на пасху: круглый воротничок с галстуком и жилетка под пиджаком.

— Товарищ Шляпников! — сказал посадский. — Наших мало…

Юдифь вздрогнула: фамилия эта называлась в Кракове.

— Вы — Шляпников? — спросила она, не вынимая рук из муфты.

Шляпников посмотрел на муфту, слабо улыбнулся твердым обширным лицом, шевельнул седоватыми жесткими усами, спросил, сильно окая:

— Допустим… Что там у вас?

— Маузер, — спокойно сказала Юдифь.

Должно быть, то, что она так просто сказала, что в муфте у нее — пистолет, успокоило Шляпникова и вызвало доверие:

— Пойдемте… Сейчас начнутся выборы Исполкома… Большевиков мало… Вы где живете?

— На Васильевском…

— Будете представлять Василеостровский район…

Коридор наполнялся с двух сторон. Бородачи с винтовками в рассупоненных шинелях смело шли в двенадцатую комнату, а кто был несмел, того подталкивали. Какой-то человек — по виду приказчик — с огромной красной шелковой розеткой на лацкане сюртучка шел в компании, маша рукою:

— Военно-промышленный сюда! Кто тяготеет к военно-промышленному?

И вдруг — Шляпникову, радостно:

— Что, Александр Григорьевич? Объединимся, наконец?

— С освобождением вас, — насмешливо ответил Шляпников.

Двенадцатая комната за несколько минут стала неузнаваемой, набитой до отказа. Спертый дух, разбавленный махорочным дымом, тянулся из дверей.

Плотный человек адвокатского вида с шоколадной бородкой протискивался в тесноте, рассаживал, кричал чтобы принесли стулья. Над столом выгромоздился бородатый великан, похожий на задичавшего мужика, обряженного вдруг в городскую одежду. Рядом с маленьким Чхеидзе был он крупный, как лошадь. Чхеидзе разводил руками, объясняясь с великаном.

Заседание продолжалось, несмотря на разговоры и перебранку.

— Надо решить первым делом продовольственный вопрос! — зычно доказывал Броунштейн.

— А кто его будет решать, если не решен организационный? Слово товарищу Хрусталеву-Носарю!

Стало тихо.

Хрусталев-Носарь говорил невнятно, все время оглядываясь на дверь. Он говорил об опыте пятого года, о тогдашнем Совете рабочих депутатов, председателем которого был. Должно быть, снова хотел в председатели.

— Сначала решался вопрос организационный! — вдруг вскрикнул Хрусталев-Носарь.

Какой-то солдат вскочил и, прижимая винтовку, заволновался:

— Дозвольте доклады с полков!

Предложение его было встречено одобрительно. Юдифи показалось, что все тянут время, не зная, с чего начать.

Солдат влез на табурет, все так же прижимая к себе винтовку:

— Мы собрались… Нам велели сказать… Офицеры скрылись… Чтобы в Совет рабочих депутатов… Велели сказать, что не хотим больше служить супротив народа… Присоединяемся к братьям-рабочим, заодно! Защищать народное дело… Общее наше собрание велело приветствовать…

Должно быть, слов больше не было у солдата. Он беспомощно, виновато оглядел притихшее собрание и сказал тихо, еле слышно:

— Да здравствует революция… Вот так…

И в тишине человек адвокатского вида четко сказал:

— Слить! Слить воедино пролетариат столицы и революционную армию! Создать единую организацию — Совет рабочих и солдатских (подчеркнул) депутатов!

Теперь закричали «ура!» — шумно, бурно. Солдата хотели качать, сняв с табурета, но в тесноте только опустили на пол.

— Позвольте же, наконец, заняться продовольственным вопросом! — зычно потребовал Броунштейн. — Дайте слово товарищу Франкорусскому!

Но в это время сквозь толпу у дверей яростно пробрался молодой солдат и влез на освободившуюся табуретку:

— Товарищи и братья! Я принес вам братский привет от всех нижних чинов в полном составе лейб-гвардии Семеновского полка! Мы все до единого постановили присоединиться к народу против проклятого самодержавия! И мы клянемся все служить народному делу до последней капли крови!

Солдат, несмотря на юность, прошел школу партийной агитации. Должно быть, был пропагатор. С исступленным пафосом, в котором была одна искренность, он кричал с табурета, воспламеняя на гнев, на радость справедливости. Кто не знал здесь, что такое молодцы-семеновцы? Кто не помнил здесь крови,