Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

Банков резко отмахнулся, как зачеркнул слышанное:

— Я этого не слышал и не хочу слышать.

— Воля ваша, — невесело сказал Коршунов.

Генерал спохватился, сказал оживленно:

— Двадцать третьего февраля, в четверг, назначается съезд практических деятелей. Сталистый чугун заинтересовал русский технический мир.

Коршунов будто не заметил неловкого оживления:

— Так, чай, разгонят…

— Почему ж разгонят? Комитет военно-технической помощи, преподаватели высшего технического училища… Доклад инженера Кустова…

— Преподаватели — стало быть, профессоры, — положил ладонь на колено Коршунов, — кадеты. А это пахнет Государственной думой, а не сталистым чугуном. Вы им — ватержакетные печи, а они вам — политику… Россия же, ваше превосходительство…

— Евграф Лукич! Вас послушать — в петлю!

— Почему же-с? Тихо нужно, Семен Николаевич, подспудно. Без таких-сяких словес. Съезд! Правительство с нами из-за угла, и мы с ним из-за угла же… Так как с остатком-то?

— Давайте товаром… И — пожалуйте на съезд. Ваше присутствие очень желательно. Полковник Высочанский докладывал мне о Южном заводе… Поручика Кордина можете поздравить штабс-капитаном. Подписано.

— Это дело военное, — спрятал удовольствие Коршунов, — а по мне хоть самоед — абы дело знал.

— Не сомневайтесь — но мне тоже… Но великий князь блюдет свои понятия…

Съезд в Москве состоялся. Инженеры говорили о стилистом чугуне, о важности равномерного дутья при большой поверхности фурм, о соплах с водяной рубашкой, о составе шихты, о преодолении технической рутины, о доверии к марганцу. Московский комитет военно-технической помощи ликовал — наконец-то наука внедрилась в производственный процесс, лучше позже, чем никогда!

А в это время на Невский проспект в холодном ледяном Питере вышли неохватной толпою мастеровые жены, работницы, солдатки — вышли в Международный женский день восьмого марта (по русскому календарю — двадцать третьего февраля) просить прибавку пайка. Шли небыстро, молчаливо, без речей, без пропагаторов. А у кого просить? У домов с пилястрами, у остановившихся трамваев, у сизого северного неба? В платках, в шляпках, в салопах, в шушунах шли рабочие русские бабы, не зная, не ведая, не беря в толк, что ожидает завтра? Прибавят ли пайка и кто прибавит?

Шли через Литейный мост с Выборгской — откуда столько женщин взялось. Морозный пар таял над толпою, колыхались кумачовые полотнища, морщились писанные мелом литеры: «Прибавку пайка семьям солдат— защитников Народного мира!»

Но шли так не долго. На Садовой в толпу влетели казаки. Хвост у булочной, простоявший без толку всю ночь на лютом морозе, вмиг разжился камнями, палками. Зашевели стекла, треснули выстрелы. Вдруг донеслась вестью — на Васильевском, на Выборгской разбивают булочные, булочника на Литейном наказали головой об каменную тумбу…

80

На Екатерининском канале с десяток казаков ретиво, будто в прежние довоенные времена, вздыбливая коней, привстав в стременах, махали нагайками. Народ отбивался, как мог, не боясь, иные хватали уздечки. Лошади отхрапывались. Урядник рванул из ножен шашкой и — кровь. Толпа заревела, схлынула — в подворотни, в подъезды. Разгоряченные удачей всадники метались по узкой набережной, расхлестывая нагайками.

На противоположной стороне канала прибавилось народу. Кричали через канал, кидали камни, растаскивая кучу булыжников, еще в прошлом году наваленную для ремонта.

И вдруг строем по четыре в ряд — откуда взялись — солдаты. Народ повернулся мигом — грудь к груди. На той стороне всадники топтали людей. И — в тишине команда. Солдаты рассыпались вдоль парапета. Огонь! Брызнули стекла на той стороне, кто-то упал с коня, солдаты вторым залпом разметали казаков, отвечавших редкими выстрелами из карабинов,

— Уррра!

Народ кинулся к солдатам:

— Братья! Братья товарищи! Долой самодержавие!

На гранитной тумбе — оратор:

— Товарищи солдаты! Рабочий класс Петрограда…

И — не слышно, что говорит. Дело, должно быть,

говорил, если толпа ликует.

Коренастый фельдфебель, с лицом отнюдь не солдатским, ученым, подхваченный на руки — качать! — закричал:

— То-ва-ри-щи!

Кричал зычно, повелительно. Вскинули его три раза, поставили бережно на тумбу рядом с тем, кто говорил. Обнялись, чтоб не свалиться в канал.

— То-ва-ри-щи! — закричал фельдфебель. — Павловского полка четвертая рота приветствует наших отцов и братьев, стонущих под игом самодержавия! Да здравствует революция! Долой войну! Долой самодержавие! Мы направляемся в казармы! Мы поднимем весь Павловский полк! Ура!

А на той стороне, где только что гарцевали всадники, снова толпа и крики через канал:

— Спасибо, братья! Ура революционным солдатам!

*

Вечером на Марсовом поле какая-то пехотная часть нешибко постреливала по Павловским казармам. Оттуда не отвечали, и вдруг в открытое окно высунулся по-собачьи любопытно пулемет, протрещал над головами для острастки. Часть потопталась, забегал офицер, тыча в лица наганом, но солдаты, поднимая винтовки, как палки, плохим строем уходили с Марсова поля.

*

В конце февраля Совет министров собрался на экстренное заседание. Пять тысяч семьсот вагонов с хлебом застряли в снегу, не дойдя до столицы. Городской голова Делянов доложил господам министрам, что продовольствия в Петрограде очень мало — сколько, он и сам не знал. Протопопова в заседании не было — министр совещался с тенью Распутина. Думцы усмехались мстительно: доигралось безответственное министерство! Толпы смелели с каждым часом. Долой правительство! Долой Протопопова! Долой войну! Долой немку! Говорили, есть убитые среди манифестантов и среди полиции. Совет министров заседал всю ночь и решил — пока суд да дело, поручить столицу генералу Хабалову.

*

В воскресенье двадцать шестого февраля на Невском толпы народа.

Масленая была невесела — холодная и несытая. Не до гуляний. От всяких скоплений генерал Хабалов предостерегал.

Прокламации его белели на карнизах домов, призывали к благоразумию, однако и грозили по военному времени.

Неутоленной усталой злобой текла толпа по Невскому неведомо куда — то ли к Казанскому, то ли к Адмиралтейству.

У Казанского собора на памятник Барклаю карабкался кто-то, крича, сзывая. Толпа закручивалась вокруг постамента. Из-за колонн в неровном строю нерешительно явились солдаты — оттеснять, но не оттесняли, стояли, тоже слушали. Стали было стаскивать оратора с постамента (держался на коленях, обняв рукою медную ногу). Не стащили — ладно, пускай говорит.

81

Юлия стала окончательно Юдифью. Ее домашнее прозвище, превращенное в партийную кличку, сделалось, наконец, истинным именем. Самодержавный Олоферн был обречен. Притча обрела реальность.

В вестибюле при Екатерининской зале Юдифь оказалась впервые. Депутаты Думы, которых она видела только с хоров, оказались рядом. Свои шубы, армяки, рясы они привычно оставляли бородатому швейцару. Швейцар был старый солдат — медаль начищенно светилась на его синей с галунами униформе. Под шубами оказывались визитки с твердыми манишками, под армяками посадские пиджаки, под рясами — рясы. Это была, по выражению Евграфа Лукича, народная репрезентация.

Депутатов можно было отличить