Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

— Так исправьте!

— Некогда, товарищ. Потом.

Действительно, было некогда. Юдифь научилась пользоваться неисправным телефоном. Звонил он не унимаясь.

В наушнике послышался неуверенно торжественный прокашливающий голос:

— Говорят с Царскосельского вокзала…

— Говорите.

В наушнике замялись:

— Сударыня… С кем имею честь?

— Говорите! — приказала Юдифь, придерживая карандашом ухват. — Исполнительный комитет вас слушает.

— Это комиссар железнодорожного исполнительного комитета… По поручению железнодорожников… — заторопился далекий нечистый голос. — Великий князь Михаил Александрович из Гатчины просит предоставить ему поезд, чтобы приехать в Петроград… Прошу вашего…

Сердце Юдифи дрогнуло победным ликованием.

— Гражданин комиссар! — железно сказала она в черный рожок. — По случаю дороговизны угля, Исполнительный комитет Совета рабочих и солдатских депутатов не разрешает дать поезда.

И уже веселее:

— Но гражданин Романов может прийти на вокзал, взять билет и ехать в общем поезде, куда хочет!

Не давать поездов — это она усвоила.

Утром Родзянко присылал в Совет полковника с гардемарином — просить поезд. Ехать к царю обсуждать положение. Послы говорили о единстве общественных организаций перед лицом обреченного самодержавия.

Поезда не дали.

— Снюхаются с царем и пойдут давить Питер!

Прибежал Керенский, стал срамить:

— Товарищи! Мы срываем отречение Николая Второго!

Пошумев, поезд решили дать.

Но надобности в разрешении уже не было: Гучков с Шульгиным в думском автомобиле негромко добрались до вокзала, спросили начальника и, получив паровоз с вагоном, поехали к царю.

В Совете узнали об этом днем, потребовали остановить своевольцев, но тотчас (ладно, пусть едут!) переключились на другие дела.

Адское противостояние Совета и Думы, возникшее с первого часа, захватывало дух. Вчерашний приказ, писанный Юдифью под диктовку Соколова и напечатанный ночью Стекловым, сочинен был без Думы, против Думы. Это был пожар, который срочно надо было гасить вместе с думцами.

Суханов метался по небольшому пространству, кидаясь руками для выразительности, диктовал Юдифи совместную декларацию Совета и Временного правительства. Только что, преодолев упрямство Милюкова, Суханов добился компромисса.

— Кто будет печатать? Мы или вы? — спросил Суханов.

— Печатайте, — сказал Милюков, — мы ведь условились об окончательном тексте, не так ли?

Суханов смутился доверием, но, прибежав в комнаты Совета, язвительно хохотнул:

— Цивилизованные люди… Им не революцию делать, а в лото играть… Мы обязаны подчеркнуть классовое состояние общества!.. А там уж — как они хотят!

И стал исправлять окончательный текст, принесенный от Милюкова.

Юдифь ждала, пока он чиркал карандашом.

— Вы считаете, я нарушаю уговор?! — вдруг накинулся на нее Суханов, и она поняла, что он глушит в себе смущение.

Юдифь не ответила.

— Вы считаете — это безнравственно?!

— Диктуйте, — сказала Юдифь. Она уже убедила себя, что нравственно все полезное для революции.

Она отстучала под диктовку.

Суханов нетерпеливо выдернул листок из каретки и стал читать.

Зазвонил телефон.

Юдифь потянулась к аппарату, вложила под ухват карандаш, сняла трубку:

— Вас слушают.

— Сударыня, нельзя ли позвать кого-либо из членов Исполнительного комитета Совета рабочих и солдатских депутатов?

— Разумеется, — важно сказала Юдифь, поддаваясь торжественности, с которой было произнесено длинной название, — кто говорит и по какому делу, я — секретарь…

— Сударыня, — продолжал в трубке вальяжный и вместе с тем уважительный голос, — говорят от имени совещания представителей петербургских банков… Мы просим разрешения Совета рабочих и солдатских депутатов немедленно открыть банки… Мы считаем, что спокойствие восстановлено настолько, что деятельности банков ничто не угрожает…

Голос умолк. Юдифь хотела было сказать, что сейчас найдет кого-нибудь из членов Совета, но вальяжный торжественный голос заговорил вновь, должно быть приводя главный довод своей просьбы:

— Сударыня, мы считаем, что дальнейшая задержка в открытии банков была бы не полезна и могла бы вызвать осложнения в народном хозяйстве и содействовать возникновению неосновательной тревоги и паники…

Это был голос опытного чиновника, говорившего кругло, обстоятельно, с отзвуком спокойного снисходительного достоинства.

— Хорошо, — сказала Юдифь, — благоволите ждать, я сейчас доложу… Николай Николаевич!

— Что там? — спросил Суханов.

— Банки, — сказала Юдифь, положив трубку на стол возле аппарата.

— Банки? Ах да, банки… Чего они хотят?

— Они просят разрешения открыться.

Суханов принял трубку, сказал в рожок строго:

— Говорит член Исполнительного комитета Суханов, каково отношение высших и низших служащих к открытию банков?

В трубке что-то ответили, на что Суханов сказал так же строго:

— Совет с удовлетворением принимает это к сведенью. Разрешение дается. Если нужно в письменной форме — потрудитесь составить сами на листке без бланка и пришлите в Таврический в комнату тринадцатую для подписи и печати.

И вложил трубку в ухват, вынув карандаш:

— Послушайте! Нужно срочно заказать печать! У нас ведь нет печати!

— Думскую поставим…

— Нет уж! Это вопрос принципиальный, политический! Звонят к нам! И печать должна быть советская! Видите? Они звонят нам, а не им!..

91

Листок «Известий», большой, несуразный, на заскорузлой, пополам с половой, бумаге — и цигарку не скрутишь, слушали тихо, прилично. Читал, стоя на столе, вахмистр сверхсрочной, в офицерской выслуженной шинели, с Георгием на бантике. Вахмистр читал бойко, привычно:

— «В дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся почти три года поработить нашу родину, Господу Богу угодно было ниспослать России новое тяжкое испытание. Начавшиеся народные волнения грозят бедственно отразиться на дальнейшем ведении упорной войны. Судьба России, честь геройской нашей армии, благо народа, все будущее дорогого нашего отечества требуют доведения войны во что бы то ни стало до победного конца…»

Вздыхали, у иных появились слезы, потекли по нечистым заросшим щекам. Уж больно похожие на жизнь были слова. Угодно было Господу Богу за грехи наши, ой угодно… Вспоминали склизкую глину, кровь, белые лица мертвецов. А вахмистр читал, как горохом тарахтел:

— «Жестокий враг напрягает последние силы, и уже близок час, когда доблестная армия наша совместно со славными нашими союзниками может окончательно сломить врага…»

Напрягает, это — верно… Не тот уже германец, брататься лезет, и зла будто уже нету на него… Как же — до победного конца? Вытирали слезы, закуривали — неужто опять в окопы?

— «В эти решительные дни в жизни России сочли мы долгом совести облегчить народу нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы и в согласии с Государственной думой признали мы за благо отречься от престола Государства Российского и сложить с себя верховную власть…»

И вдруг:

— Давно бы! Засиделся, чай, царь-государь!

— Да тише ты!..

— Чего тише? Нет, ты скажи мне — чего тише?

— А того! Отлынь! Дай слушать!

— Тих-ха, братцы, — опустил листок вахмистр, — читать или нет?

— Нет, ты скажи мне — чего тихо? Царя пожалел?

— Отлынь! Должон я знать по всей форме отречение государя императора или как?

Зашумели, разняли