Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

— Стреляйте! — повторил Родзянко. — Начинайте с беззакония!

Голос его ударил по ушам, по лицам, толпа отшатнулась. Родзянко опустил руки, посмотрел на всех сразу, качая головою без укоризны, с сокрушением, махнул рукою, повернулся и, ступая по своей шубе, ушел.

— Товарищи! — прорвал тишину острый мальчишеский голос. — Они не желают разговаривать с нами!

— Чего с тобой разговаривать? — пробасил кто-то.

Щербатый солдат в папахе, улыбаясь до ушей, спросил:

— Чего не стрелял, господин студент?

Рассмеялись.

Шубу Михаилу Владимировичу принесли в кабинет.

Родзянко сидел нахохлившись.

Сейчас в залах и с крыльца говорят советчики, что говорят, Бог весть. А он, Родзянко, про Учредительное собрание сказал не вопреки Милюкову, которого хотел уважить, и не в пользу этого адского Совета, развалившего армию, а от того, что нужен ведь закон, и если потребно, чтобы закон сей приняло всенародное собрание — пусть: лишь бы был крепок. Будет ли?

88

В комнату бюджетной комиссии, где обосновался Совет рабочих и солдатских депутатов, вбежал Керенский, разгоряченный, глаза побелевшие, воротничок помят. Вскочил на стол с разбега:

— Товарищи! Я должен сделать сообщение чрезвычайной важности. Товарищи, доверяете ли вы мне?

Он стоял дергаясь, как нашпигованный иголками изнутри, как будто собирался прыгнуть немедленно, да не со стола на пол, а куда-то в даль, ведомую ему одному, на опасность, на что угодно.

— Верим! — закричали. — Доверяем! К делу, товарищ!

Керенский проглотил дыхание, крутанул рыжей головою, как задохнулся. Заговорил быстро:

— В настоящий момент образовалось Временное правительство, в котором я занял пост министра юстиции…

Знали, что занял, хотели было спросить — кто уполномочил, но вдруг все дружно захлопали:

— Браво, товарищ! Санкционируем!

Керенский сглотнул снова и уже спокойно сказал:

— Товарищи, я должен был дать ответ в течение пяти минут и потому не имел возможности получить ваш мандат до решения моего о вступлении в состав Временного правительства.

Чхеидзе вскочил:

— Товарищи! Нам известны благородство и принципиальность товарища Керенского. Никогда бы он не нарушил святую процедуру представительства. Но революция не ждет, и он поступил как революционер! Заслуги перед революцией дали ему это право!

Тяжелый Шляпников, еще более огромный рядом с тщедушным Чхеидзе, сказал негромко:

— О чем спор? Поступил неправильно, но — своевременно… Революция допускает и такой поступок…

Керенский шагнул к краю стола, прижал руку к манишке, стараясь не смотреть на Шляпникова. Открыл было рот, но в комнату ввалились человек десять матросов и солдат. Ввалились, не понимая куда, остановились, увидев оратора на столе. Керенский немедленно выбросил руку вперед:

— В своей деятельности я должен опираться на волю народа. Я должен иметь в нем могучую поддержку. Могу ли я верить вам, как самому себе?

— Верим, товарищ! — закричали все, и вбежавшие тоже. — Верим.

Один матрос сорвал с головы бескозырку и кинул ее к потолку:

— Уррра!

Все встали, захлопали, Шляпников тоже встал. Хлопал, улыбался, как взрослый среди детей.

Керенский снова приложил руку к груди:

— В тот момент, когда вы усомнитесь во мне, убейте меня!

Он качнулся, чтобы спрыгнуть, но его подхватили на руки, и он дергался на поднятых руках, как перевернутый мотылек. Кричали ура, аплодировали, наконец, опустили Керенского на ноги, и он быстро выбежал из комнаты, продираясь сквозь тесноту.

— Как вы насчет комедий? — не двигая губами, спросил Шляпников у Чхеидзе.

— Это — восторг! — возразил, даже подпрыгнув, маленький Чхеидзе. — Восторг! Спутник революций!..

И прослезился то ли от восторга, то ли от того, что убит у него сын на фронте и ни о чем, кроме этой скорби, он сейчас не думает.

Министр юстиции только что созданного правительства князя Львова, товарищ Керенский первым делом дал телеграмму иркутскому и енисейскому губернаторам о немедленном и полном освобождении членов Государственной думы — Петровского, Муранова, Бадаева, Шагова, Самойлова. Министр возложил на губернаторов обязанность, под личной их ответственностью, обеспечить почетное возвращение указанных лиц в Петроград. Вспомнили: спасли большевистских думцев от военного трибунала в начале войны присяжные поверенные Керенский и Соколов.

В Совете все-таки шумели: должен ли был Керенский — член Совета рабочих и солдатских депутатов — войти в правительство? Чувствовали, что дело формальное, но все же по новым революционным временам надо относиться к власти с пристрастием.

89

Под диктовку Николая Дмитриевича Соколова, задыхаясь от небывалости, Юдифь печатала приказ номер один Совета рабочих и солдатских депутатов — всем солдатам гвардии, артиллерии и флота для немедленного и точного исполнения, а рабочим Петрограда — для сведенья.

Приказ был длинный, занял почти три страницы, но каждое слово его жгло сердце.

Немедленно выбрать комитеты выборных от нижних чинов во всех ротах, батареях, эскадронах, отдельных

службах и прислать представителей в Таврический второго марта к десяти часам! Войска подчиняются Совету, а не Думе! Оружие ни в коем случае не выдается офицерам. Вставание во фрунт вне службы отменяется. Отменяется титулование, обращение к солдатам на «ты».

Какое уж тут на «ты», если солдатский комитет решает сам свою судьбу!

Юдифь ликовала: наконец-то восторжествует справедливость в армии! Вспоминала читанные в книжках, но ни разу почему-то не встретившиеся в яви гнусные объявления: «Нижним чинам и собакам — не входить».

— Николай Дмитриевич! — ликовала Юдифь. — Я хочу испытать этот приказ на солдатах! Я хочу видеть их глаза!

— Читайте! — рассмеялся Соколов. — Пусть знают, не дожидаясь листовки!

*

— Россия у нас одна! — гремел голос Родзянки, должно быть, споря с кем-то, над шинельною толпою, набившейся в Полуциркульный зал.

Впрочем, Юдифь увидела, с кем он спорит. Перед солдатами стояли несколько цивильных с красными повязками на рукавах. Среди них она узнала лобастое белое лицо в пенсне, товарища Молотова, которого привел позавчера Шляпников. О чем там они спорили, она не слышала из двери. Солдаты гудели, мешали слушать, но, подчинись голосу Родзянки, поутихли.

— Россия у нас одна! Надо ее спасать! — громыхнул Родзянко.

И тогда оттуда, где был Молотов, кто-то вскрикнул высоким, задиристым, неогустевшим голосом:

— Товарищи! Вот председатель Государственной думы все требует от вас, чтобы вы спасали русскую землю…

В зале стало еще тише.

— Так ведь это, товарищи, понятно! У господина Родзянко есть что спасать… У него в Екатеринославской губернии немалый кусочек этой русской земли! Да какой земли!

Солдаты загудели — но не зло, а как будто на веселье.

И вдруг Молотов, слегка заикаясь, скучным голосом добавил:

— А может быть, и еще в какой-нибудь? Например и Новгородской… Там, говорят, едешь лесом, как ни спросишь: чей лес? Отвечают — родзянковский…

Теперь солдаты впереди рассмеялись, будто он им рассказывал