Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

Со временем выяснилось, что парнишку зарезали приятели Верки Чебиряк, бандерши, и что были у Верки с Шуркой свои нелады, и власти напрасно потревожили ученых людей, заставляя их листать перед запуганным приказчиком Тору и Талмуд, выбирая места, по коим можно и отпустить его с Богом и — повесить.

И только знающие люди знали, что за всей этой музыкой стоят Ванька Каин — то есть министр юстиции Щегловитов и ленивый оболтус — то есть министр внутренних дел и шеф жандармов Маклаков.

Гремел проклятьями семени израилеву член Государственной думы Замысловский, ругался присяжный Шмаков, поверенные истицы Шурки Приходько; доказывал государственный интерес товарищ прокурора Санкт-Петербургской судебной палаты Виппер, прибывший по ордеру министра юстиции, метался из Питера в Киев, из Киева в Питер сам прокурор Чаплинский, и как-то само по себе выходило, что не с истиною заодно государственная власть, нет, а заодно она с бандершей Веркой и с воровкой Шуркой. Жалко было мальчишку по-христиански мамашу и по-по-христиански — не жаль.

Защищал еврея другой Маклаков — родной брат министра внутренних дел, речистый, умный, веселый, злой на слово. И то, что брат пошел на брата, и не простого, а генерала, с жандармами, с тюрьмами, не страшась ни посемейному, ни по-людскому, подчеркнуло догадку: с кем же власть-то в России, Боже Праведный? Почему же как добро, как сострадание, как умность какая, так непременно против власти? Карабчевский, Зарудный, Григорович-Барский, Маклаков — что им до сирого сего еврея, который и заплатить-то не сможет? А ведь встали грудью!

На базарах хлопчики распевали:

Вера Чебырячка,

какая ты босячка!

Ющинского убила,

на Бейлиса свалила!

Старшина присяжных, губернский секретарь Мельников уже в особой комнате уговаривал присяжных:

— Не слушайте витий: подкуплены всемирными евреями. Даром, что Мендель бедняк — за ним еврейские миллионы на христианской крови.

Присяжные заседатели — два господина из почтово-телеграфной конторы, два мещанина-домовладельца, извозчик с биржи и шестеро крестьян — всего числом одиннадцать— сопели, думали над словами двенадцатого, то есть старшины.

Половые из трактира ходили увальнями, а присмотреться — выправкою урядники. Принесли чай-сахар, подкрепить господ присяжных заседателей. Не полагалось, конечно, никому входить в помещение, в святая святых, ни мухе влететь. Но — с другой стороны — половые вроде бы и не люди. Да и служили бессловесно. Один только, выходя, вздохнул, как бы про себя:

— Одно слово — жиды-с…

Намечалось семь против пяти: виновен, стало быть, еврей. И вдруг крестьянин в новой — по случаю — суконной поддевке встал, перекрестился на пустой угол размашисто, истово:

— Господи! Не могу взять грех на душу! Не виноватый!..

Ибо нельзя судить второпях, а надо ждать, пока Господь осенит чистую душу и вразумит — не кровавиться грехом.

И никогда еще киевский окружной суд не видел вокруг себя такого ликования, как в день двадцать восьмого октября…

Четырнадцатый год

46

В начале четырнадцатого года на Васильевском появился благообразный господин в хорошей шубе и бобровой шапке пирожком. Он спросил мадемуазель Юлию Семеновну.

Швейцар, похожий, как и все швейцары хороших домов, на царя Александра Второго, раздел гостя, проводил в покои. Швейцар привык к посетителям старшей барышни. Будто в доме теперь главенствовала она, а не господин советник.

Гость был вальяжен, воспитан. Бергу показалось, что это и есть главный заводила, приказавший дочери вернуться в отчий дом. Звали гостя Лев Борисович. Берг не знал, о чем говорил этот гость с Юдифью. А между тем особняку на Васильевском предназначалось отныне быть вне подозрений. Откладывалось также и замужество, к которому склонял Зиновьев.

— Вы должны отойти от движения, — сказал Юлии Лев Борисович, — так теперь нужно.

— Может быть, мне уехать в Ниццу?

— Нет, этого делать не следует. Оставайтесь под каким-нибудь предлогом. Даже лучше, если все уедут. А вы займитесь чем-нибудь. Ну, скажем, изучайте математику. Или энтомологию. Вы любите жуков или бабочек?

— Терпеть не могу.

— Ну — ботаникой. И — никаких листовок.

Берг пытался завести разговор. Гость охотно говорил о Верхарне, Сезанне и Ван Гоге. Он пророчил Ван Гогу великое будущее. Но Берг все толкал гостя на разговор о социализме, которым увлекалась дочь. Гость вздохнул, давая понять, что не желает беседовать на эту тему. Но все же сказал:

— Я не могу принять это учение, оно мне представляется утопическим. Я покуда лишь размышляю над ним… Очень хорошо говорит господин Шеффле в своем сочинении «Квинтэссенция Социализма». Социализму приписывают постоянные разделы имуществ, в то время как он имеет в виду лишь собственность, имеющую значение орудия или средства производства. Социализму приписывают вещи, которых он сам чуждается. Возможно, это — плоское невежество, но весьма возможно, что это умышленное искажение, рассчитанное на возбуждение страстей. Такое отношение к вопросу грустно и опасно. Оно передает социализм в руки тех, кого прельщает не столько производство продукта, сколько распределение его. А между тем именно производство есть наиболее привлекательный аспект социализма.

Лев Борисович говорил кругло, ровно, как профессор, у кого на лекциях не спят. Но Юлия слушала его, пряча улыбку и стараясь смотреть широкими глазами восторженной курсистки.

Кто такой этот Шеффле? Наверно, какой-то вялый филистер — сколько их теперь!

— К счастью, — продолжал гость, — пропаганда карикатурным социализмом многих антикультурных учений, как, например, установление социалистического строя разом, во всем его объеме и при любых социальных условиях, пренебрежение к искусству, отвлеченной науке — суть только бессвязные пристройки к научному социализму. Социализм не отвечает за нелепости той или другой фракции социал-демократии, и самая целесообразная борьба с этими нелепостями — это распространение доктрин научного социализма…

Берг был в восторге. Может быть, это действительно — теория. Кстати, где теперь этот юноша Кордин?

— Ты ничего не знаешь о Павле Михайловиче? — спросил Берг, когда гость ушел.

— Он служит на Южном заводе у Евграфа Лукича.

— Да-да, это я знаю… Вы переписываетесь?

— Редко. А почему ты вдруг спросил? — Юлия покраснела до слез. Она вообразила вагон. Чувство, которое испытала она, было неясным, таинственным, незавершенным, она ощутила и сейчас отдаленную тоску. Берг сделал вид, что не замечает ее состояния:

— Он мне показался серьезным молодым человеком…

— Что же ты его не взял на службу? — вмиг пришла в себя Юлия.

— Возможно, это была моя ошибка.

47

Мари в ночной сорочке, заплаканная, уставшая от бессонницы, вошла тихо, виновато:

— Что с тобой, — поднялась на локте старшая сестра и