Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

твои проказы, когда они касаются только меня одного, потому, что я тебя люблю. Но все, что касается своей чести, я буду делать, сообразуясь со своими понятиями.

— Ты говоришь, как папа! Чести, чести! При чем здесь честь?

— Ю, честь при всем… Я не знаю, что скажут господин советник и госпожа советница… Я догадываюсь, что они не будут в восторге от нашего брака… Но я еду просить твоей руки. А вот когда они откажут и если ты не разлюбишь меня, я подумаю, как действовать дальше…

— В таком случае, можешь считать, что я тебя разлюбила! Мне нужно время, чтобы подумать! В конце концов, я еще молода для замужества!

— Добавь, что я не устроен и не смогу содержать жену…

— Папа даст тебе место!

— Но зачем, если ты меня не любишь?

— Ах да! Я забыла…

Они все-таки прибыли на Васильевский вдвоем. Церковь в переулке возле вокзала стояла настороженно. Был Великий пост, и их все равно не обвенчали бы. Но на Васильевском их ждала неожиданность. Берги находились на заводе. Поселок Марьино, выстроенный в знак трехсотлетия династии, был готов, Берги отбыли освящать его.

Просить руки было не у кого. Было решено, что Павел Кордин возвращается завтра же, а летом, когда он будет выпущен из своей Школы Политехничной, они предстанут перед родительским благословением.

41

Павел Кордин уснул в маленьком номере «Европейской» к утру, измаявшись от своих счастливых мечтаний. Через три, нет, два месяца Юдифь приедет в Австро-Венгрию. А как же Берг? Отдаст он руку своей наследницы инженеру, которому даже не предложил место на своем заводе? Павел Кордин вообразил некоторое смятение хладнокровного, высокомерного господина советника. Забавно! А Наталия Александровна? Должно быть, скажет, что Юдифь еще слишком молода. А может быть, не скажет?

Он проснулся от стука в дверь. Сейчас! Натянул штаны, накинул сюртучок, открыл.

На пороге стоял китаец с деревянным неподвижным лицом и держал в руках волчий малахай.

Павел Кордин не успел удивиться китайцу, потому что китаец удивил его еще больше тем, что назвал по имени.

— Павла Михайловича шибка быстро нада… Хозяйка кушать будем «Астория», — сказал китаец хрипловатым, но приятным голосом.

— Какой хозяин? Какая «Астория»? Что-то ты, братец, напутал?

— Сани садись, «Астория» едем, хозяйна Коршунова ожидай. Евграфа Люкичай.

— Коршунов? Какой Евграф Лукичай?

— Не знай Люкичай — шибка плохо, — сказал китаец, — знай — шибка харашо…

Павлу Кордину стало весело — он знал о чудачествах миллионщика Коршунова. Но зачем понадобился Коршунову он, Павел Кордин?

— Чего же он хочет, твой Лю-ки-чай?

— Разговор… Шибка быстро нада!..

Павел Кордин недоумевал. Он никогда не видел чудаковатого миллионщика — как-то не удавалось посмотреть. И вот — пожалуйста!

Китаец закутал его полостью — обернул как предмет, — сел рядом с кучером, сани понеслись по просыпающемуся синему Невскому проспекту…

Седобородый — из-под бороды медали — сановный швейцар, увидев китайца, поклонился Павлу Кордину:

— Пожалуйте-с…

Мальчик в каскетке открыл тяжелую, окованную металлическими цветами и листьями дверь лифта, впустил, закрыл дверь, повел рычагом важно, будто паровозом управлял. Вез строго, горделиво. На китайца старался не смотреть. Но, выпуская на третьем этаже своих пассажиров, не удержался, спросил китайца полуголосом:

— Ходя! Соли надо?

— Маленький дурака, — ответил китаец, — большой будешь — шибка большой дурака будешь…

Дверь в апартаменты Коршунова была приоткрыта.

— Хозяйна велела ожидай, — сказал китаец, сбросил тулупчик, малахай, отступил спиною к стене, дал пройти, указал кивком головы, где снять калоши, принял пальто, шапку. Черная с проседью коса его поблескивала вдоль спины, как текла. Гостиная освещена была синеющим утром, стояли в ней какие-то пуфики, козетки, а поближе к окну — небольшой круглый стол. И еще у окна уперся ножками в тяжелый ковер белый маленький рояль. «Музицирует, что ли?» — подумал Павел Кордин, вообразив за роялем Юлию.

Коршунов явился из боковой двери. Был он в темно-лиловом стеганом халате и колпаке тюрбаном.

— Эк ты, братец, длинный какой. Садись, не маячь!

Он не подал руки, но в голосе его, высоковатом и простецко веселом, звучало и купецкое чудачество, и небрежная независимость богача, и приятельское расположение. Павел Кордин опустился в кресло возле рояля. Коршунов присел на козетку:

— Пей-фу, кушать нам пора или не пора?

Китаец не ответил.

— Похож ты, братец, на батюшку вашего, похож. Ничего не скажу. Тоже не улыбался, а человек был — золото… А ты — золото?

— Пока без пробы, — попытался улыбнуться Павел Кордин.

— Пробу мы поставим, — хлопнул ладошкой по коленке Коршунов, — эка невидаль! Вы когда изволите на волю?

Павел Кордин понял, что речь идет о дипломе.

— К лету, Евграф Лукич… Если выдержу экзамен…

Китаец вкатил лоток, стал расставлять на столе завтрак.

— А отчего его не выдержать? Яичницу с беконом будешь? Американцы едят каждое утро. Оттого — богатые.

— Теперь я понимаю, откуда ваше богатство…

— Нет, не понимаешь, — сказал Коршунов, садясь к столу, — Пей-фу! Сельдерею мало! Сельдерей, брат, тоже американская трава… Пожуешь — поумнеешь…

— Да не такие уж они умные, Евграф Лукич, — улыбнулся Павел Кордин.

Коршунов заинтересованно посмотрел на него. Посмотрел, подумал, не отводя глаз, сказал:

— Правильно… И мы не глупее… Ну — ладно, это все присказки. Ешь! Постой, может, ты водку пьешь с утра?

Павел Кордин наклонился было с вилкой над горячей сковородкой, но выпрямился:

— Ее лучше — после дела…

— И я так думаю…

Ели молча. Китаец служил неслышно, тенью. Коршунов ел быстро, толково, не погнушался собрать со сковороды сало краюшкой филипповской булочки. Пей-фу разливал крутой чай, пахучий. Зачем же он меня позвал, в чем дело?

— Южный завод мой знаешь? — небрежно спросил Коршунов.

— Слышал… Новый завод…

— Новый… Балки буду тянуть… Рельсы… Два стана куплено… К августу поставят…

Пей-фу угадал, когда подать остриженную сигару. Коршунов взял, приложил к щеке, принял губами. Китаец поднес свечу — как фокус сделал, — Павел Кордин удивился: откуда взялась?

— Куришь? — спросил Коршунов, раскуривая сигару. Пей-фу раскрыл перед Павлом Кординым ларец, а в нем торчком сигары и толстые папиросы. И, глядя, как Павел Кордин прикуривает от свечи папиросу, Коршунов сказал как бы между прочим:

— Хочу я, Павел Михайлович, чтобы при немцах, которые собирать станы явятся, находился с самого начала свой инженер. Заводской, значит, кому на тех станах работать. Так вот, ежели не погнушаетесь… Пей-фу!

Китаец вмиг подал кожаный складень, портфель, раскрывающийся надвое.

Предложение было настолько неожиданное, что Павел Кордин сперва усомнился, к нему ли оно относится. Но Коршунов дымил, говоря, как о деле сделанном:

— Возьми-ка портфель, там книжечки разные, разберешься на досуге… И