Весновка - Валентин Арсеньевич Николаев

Пока она говорила, я вспомнил окончательно ее мужа, сухого, бойкого, с седыми висками старика. Константин шкиперил на восьмой брандвахте. Чем им помочь, как? Любой из них старше меня почти втрое. Но сказать что-то надо, ведь ждет она, надеется, иначе не пришла бы.

— Ладно, пусть завтра с утра зайдет ко мне, — ответил я, с деловым видом развязывая папку.

— Да, конечно! — встрепенулась она. — Вызови его, нахала, может, стыдно будет, — поправила на голове платок и с надеждой ушла.

Вспоминая минувшую навигацию и все, что в ней было, я, наконец, добрался до того места, как мы познакомились с Константином. Было это в конце позапрошлой навигации. Стояло время листопада — сухих ласковых дней. Я сидел тогда в этом же кабинете, читал первые ремонтные ведомости. Надо было поправить их и вернуть механикам и шкиперам на доработку. Изредка поглядывая в окно на пожелтевшие березы, я думал уже об отпуске, об охоте. И вот врывается какой-то возбужденный весь, взъерошенный шкипер (по обличью видно, что шкипер) — китель нараспашку, на плече ружье, в руке патронташ. Сдернул с седых волос шкиперку и гаркнул на весь кабинет:

— Ружье купи!

— Почем? — в тон ему выпалил и я, сходу стараясь войти в курс его дела.

— Задарма́! Хоть за пятнадцать рублей… Во! Со всем хозяйством! — и он бросил на стол патронташ, а потом начал вылавливать из карманов гильзы, ерши, мерки, ужимки…

— Что так? Ведь осень, сезон… Сам-то пойдешь?

— Ой, да разве бы не пошел! — сел он успокоенно на стул. — Бывало, как барин… Идешь, листья… Нет! — вскочил опять. — Забирай. Ничего не надо!

— Почему?

— Да сын у меня! Вот-вот приедет. А пьет — страх! Как напьется — и за ружье. Боюсь, наделает делов. Сбыть его к черту скорее, пока не приехал! Хочешь — стрельни? Правый ствол, правда, помнят маленько, а левый садит резко. Пошли?!

— Пошли.

Дело было горячее, разовое. Иметь двуствольное ружье я мечтал давно и мельком уже заметил, что стволы у этого ружья тонкие, «витые», какой-то знаменитой иностранной фирмы. Я еще не знал, какой, но чутьем охотника уже чуял, что счастье мне выпало редкое.

Приклад ружья был самодельным, изготовлен, видимо, местным затонским умельцем (может, даже самим Константином) из нашей русской березы, это тоже было не трудно определить.

Мы отошли от конторы к леску, спустились в низинку и стали выискивать взглядом, что бы такое приспособить вместо мишени.

— Да вот давай хоть в фуражку, — в нетерпении сказал Константин. Я поглядел: фуражка хоть и не новая, но бравого вида не потеряла. И потускневший «краб» хорошо «прижился» над козырьком.

— На пенсию, что ли, собрался? Ничего не жалеешь.

— Нет, работаю.

— Значит, не боишься, не бьет ружье-то.

Ох, как он взъерепенился! Стащил шкиперку с седых волос и ринулся ее ставить ко пню.

— Подожди! — остановил я его за рукав и взял в свои руки ружье. Поржавевшее оружие в замке хлябало, в стволах было черно, как в трубе. И все-таки стволы были хорошей стали! Как пекарь определит качество хлеба по внешнему виду, так и мы, механики, угадываем крепость металла даже на глаз. Пусть запущенное было ружье, старое, но мне уже не хотелось выпускать его из рук. Правильность моей догадки подкреплял еще и самодельный приклад: к плохим стволам не стали бы его делать заново.

Я прислонил к пню голенище старого, резинового сапога и отошел на выстрел.

Старенькая двустволка заграничной фирмы ахнула неожиданно бойко. Не только сапог, а и полусгнивший пень были прошиты насквозь. Константин помолодел даже.

— Ну, что я говорил! Эх, не сын бы… Жаль продавать-то. Ведь я это ружье знаю. Да устарел вот… — и он осекся. «Значит, дело не только в сыне», — подумал я.

Боясь, что он передумает, я тут же отдал ему деньги. Закурили мы возле пенька, посидели на сухом песке и разошлись. Я с ружьем, а он налегке.

Вспоминая все это, я сидел и думал в своем кабинете, как буду с ним разговаривать завтра, когда он придет.

Но на другой день он не пришел. Не было и ее.

Пришли они только весной. Оба вместе.

— Давай ставь, — сказала она, первой войдя в кабинет.

— Куда?

— Как куда? На нашу восьмую.

— Вместе? — спросил я.

— А как же! Почти сорок лет вместе плаваем. Неужели порознь! — по-хозяйски заявила она. Обмахнула стул рукавичкой и указала Константину:

— Посиди.

И он послушался, присел, сполна доверив разговор ей. «Ну, слава богу, — подумал я. — Перемололось, видно».

До середины лета о них ничего на реке слышно не было. Значит, шло у них все ладно, мирно. Но однажды, в июле, когда я собрался с утра ехать на запань, начальник среди прочих указаний вспомнил вдруг:

— Да загляни там на восьмую брандвахту. Шкипер чего-то там дурит, рабочие обижаются.

— Константин, что ли?

— Ну да.

Меня удивило то, что обижались именно рабочие, жившие на его брандвахте, а не Павла, жена его. Что бы такое могло быть?

Я заехал сразу, еще не добравшись до запани. Чалку у катера приняла она. Накинула ее на кнехт и как-то уж очень осторожно пошла снова в каюту.

— Хозяина позови! — крикнул я ей вдогонку. В ожидании его я обошел брандвахту, заглянул в котельную, в красный уголок — беспорядок везде был вызывающий. Рабочих никого не было, все находились на запани, на работе. Ясно мне стало, почему обижались они.

Из каюты вышла опять она, а не Константин.

— Хворает он, головы не подымает, — сказала она виновато.

Времени у меня было в обрез, а разговор предстоял серьезный, поэтому я сказал:

— Ладно, на обратном пути заеду. Все прибрать, вымыть! Запустили хуже свинарника, народ жалуется. Скажи ему, снимем на берег, если не может. Другого найдем!..

Капитан, видя, что я направляюсь к катеру, запустил двигатель, и мы отвалили.

С запани я возвращался под вечер. Не особо усердно, но порядок на брандвахте был наведен, палуба темнела, окаченная водой.

Павла стояла возле своей каюты и легонько поманивала меня рукой к себе.

— В каюту-то зайди…

— Иду.

Не успел я перешагнуть порог, как она закрыла дверь на крючок и, сняв фуфайку, оказалась в серой шерстяной кофте — новой, не рабочей. Сам Константин, причесанный и застегнутый на все пуговицы флотского кителя, чинно сидел во главе праздничного стола. Глаза его ласково поблескивали, и весь вид у него был торжественный. Объяснять ничего было не надо, даже того, зачем позвали меня сюда. И утренняя «болезнь» Константина, и виноватый вид Павлы,