Весновка - Валентин Арсеньевич Николаев

— Ну как, не качает? Не боишься, что унесет ночью? Теперь тебе рай, а не жизнь. Хоть сенокосничай по утрам, скотину заводи…

Константин хмуро слушал. Он чувствовал, что отношение к нему уже иное, не то, что прежде. Наверное, чувствовал и другое: кончилась его речная жизнь навсегда. Оба они с Павлой были уже на пенсии и понимали, что дело хоть и неспешно, а движется к извечному концу. Привыкали они к новой жизни с трудом. Теперь даже умываться им надо было ходить к реке.

Вечерами Константин стоял на верхней палубе и глядел на закат, который отражался в притихшем рейде. За долгие годы навигаций Константин привык отходить ко сну, как и положено, последним. Но здесь этого было не дождаться: брандвахта не успокаивалась, жила всю ночь. И Константин, никогда ранее не удивший рыбы, стал уходить вечерами к реке с удочкой. Он и не удил там, а сидел просто так. Приходила к нему в сумерках и Павла, садилась на бревно, ждала. Вдвоем и сидели они до темноты, о чем-то неспешно переговаривались, оба в фуфаечках, серенькие. Константин теперь не носил уж свой китель, будто стеснялся, надевал его только в каюте.

К середине лета брандвахта совсем изменила свой облик. Как дикое животное начинает паршиветь в неволе, так и она быстро утратила свой прежний вид. Она будто заболела: с бортов ее в горячий песок стекала расплавленная смола, вокруг всего корпуса валялись консервные банки, пустые кульки, обрывки газет. Широкие окна запылились. Когда поднимался ветер, песок сухо сек по стенам и стеклам, набивался в щели. Брандвахте на берегу, как и всякому судну на суше, не хватало водной прохлады, живительного речного воздуха.

Не хватало всего этого и Константину. Когда однажды я зашел к нему, то удивлен был его видом: он постарел, осунулся, стал просто старик, а не шкипер. Не было уже в нем прежнего задора, победной уверенности в себе… Что-то сломалось в нем. Он сдался. Всегда это больно видеть в человеке, тяжело было смотреть и на Константина. Его ничего не интересовало, о брандвахте он говорил мало, без охоты. Одно только его беспокоило:

— Надо переделывать отопительную систему. С этим котлом на берегу нельзя, сгоришь…

Как узнал я после, говорил он об этом не раз, и не только мне, а всему начальству, какое бывало у него. Но стояло лето, нужды в отоплении не было. И самое главное, не было теперь у брандвахты хозяина: из списка судов ее уже вычеркнули, а береговым властям так еще и не передали, не оформили актом. Как-то я заикнулся об отоплении у начальника в присутствии технорука. Они переглянулись и сделали вид, что говорить об этом не стоит.

— Осенью что-нибудь придумаем, — сказал технорук. И я понял, что вопрос этот у них уже решен. — Как это часто бывает, мы тянули время, ждали осени, чтобы Константин у нас доработал навигацию. А там… А там видно будет, пусть новые владельцы И заботятся сами. Примерно также, наверное, думали и береговые хозяева нового жилья.

Но подошла осень, и новые заботы захлестнули всех. Нам надо было думать о стягивании флота в затон, о расстановке судов на зиму, о подготовке их к ремонту, об отпусках плавсоставу… Тут уж о Константиновой брандвахте забыли вовсе: ему-то ледостав больше не угрожал. А потом поднялась канитель с топливом, затеянная Боцманом, — там и вовсе стало не до Константина.

Октябрьские праздники большинство судов встречало уже в затоне. Как обычно, на эти дни был назначен по затону старший дежурный. Нынче им оказался наш плановик Максим Снопихин, известный всему затону как азартный охотник и игрок в карты.

Когда в клубе закончилась торжественная часть и люди устремились к своим праздничным столам, Снопихин из-за стола уже вылезал. Как главный страж флота, он помнил свое дело и знал, когда его надо вершить.

Еще накануне он забрал со склада у Чугунова списанные за истечением срока сигнальные ракеты. Теперь, посадив за руль мотоцикла своего старшего сына, приехавшего на праздник из института, Максим будто в розвальни ввалился в коляску, запахнул шубу и скомандовал: «На берег!»

На полной скорости мотоцикл с ревом летел вдоль спящих судов, плановик палил из ракетницы в черное небо, и огни, отпугивая тьму, освещали кресты мачт.

— Вон плановик пыль в глаза начальству пускает, — говорили люди, расходясь от клуба.

«Задав страху», Снопихин на той же скорости вернулся к застолью. Потом играл с домашними в преферанс. Дома было жарко натоплено, и Снопихин в эту свою празднично-рабочую ночь еще дважды выезжал на моцион, освещая салютом полночные суда.

Долго еще потом вспоминали об этой пиротехнике. Оно, может быть, и не вспоминали бы, не смеялись так, если б наутро, придя в затон, не увидели все, что одна из брандвахт, стоявшая у другого берега, ушла под воду по самую крышу. Стали искать Максима, нашли его дома, спящим глубоко и праведно возле колоды карт на стуле.

Шкипер затонувшей брандвахты, наверное, единственный человек, ночевавший в эту ночь на своем судне, слегка подмок, но выбрался на берег. Выбирался уже на затопленной лодке. Роковым образом не везло ему в эту навигацию! Весной он утопил свой катер, а теперь, в самом конце навигации, затонула и брандвахта. Напуганный, он до утра сидел на берегу, с надеждой глядя в сторону караванки. Он даже кричать не решался, а терпеливо ждал рассвета. Не успели мы опомниться от этой беды, как из главной конторы позвонили: «Ночью сгорела ваша брандвахта на берегу у дороги!» Сердце во мне упало — это была брандвахта Константина.

Мы выехали туда втроем: начальник затона, я и милиционер Паня. По смерзшейся дороге грузовик рвался сквозь притихшие перед зимой леса. Паня, придерживая на коленях прыгавшую сумку, о чем-то сосредоточенно думал и иногда загадочно улыбался, глядя в глубину леса. Мы не разговаривали. Начальник сидел в кабине с шофером.

Часа через полтора выехали из леса и остановились на краю бора, на самом возвышенном месте. Река открылась нам пустынной, безжизненной, с пологими скучными берегами. Не было на ней уже запани, никакого движения — не наша теперь была эта река, не навигационная.

Видна была как на ладони и брандвахта Константина, вернее, то, что от нее осталось. На сахарно-белой палестине прибрежья, как сгоревший пирог на скатерти, чернело пожарище. А от него, слабым пунктиром испятнав скатерть,