Реквием - Гирдир Элиассон

старая, явно моложе владельца дачи. Она не отвечает, а медленно разворачивается и уходит обратно в свой дом — он бетонный, гораздо солиднее дачного домика. Пусть эта постройка и называется «круглогодичной», она больше похожа на летнее жилище: навевает мысли о перелетных птицах. Дядя моей жены десятилетиями приезжал сюда, чтобы, как он выражался, «подзарядить батарейки». Но в основном исключительно летом, а зимой — никогда. Я ненадолго задумываюсь, что за «батарейки» он имел в виду, а сам смотрю на дом соседки.

Те батарейки, какие нужно зарядить мне, питают наброски мелодий, которые я пытаюсь сочинять. Я даже толком не знаю, как их лучше заряжать, но, как и большинство, полагаю, что здесь важны тишина и покой. Но почему же многие люди, пока живы, столь заняты этой идеей тишины и покоя? Из-за потаенного желания умереть? Разве, когда попадешь наконец на кладбище, там не будет этих самых тишины и покоя сколько угодно? Разве есть какая-нибудь веская причина пребывать в полном покое, пока проходит эта коротенькая жизнь? Никак не могу взять в толк, но все же знаю, что, как бы то ни было, для того, чтобы сочинять, мне нужна тишина — и не важно, считать ли это подсознательной жаждой смерти или нет. Что бы там ни говорил этот австриец в белом халате, с сигарой и в круглых очках.

*

И вот сейчас, в саду, я ощущаю, как на меня нисходит этот покой — внезапно, непрошено. И, словно по мановению волшебной палочки, с утеса на меня как бы веет короткая мелодия — прямо из серой толщи горной породы. Можно сказать, эдакий «напев камня». Несколько мгновений я слушаю ее, затем вхожу в дом, сажусь за кухонный стол, чтобы записать услышанное.

* * *

Прошло несколько дней. Погода была по-прежнему хорошей: солнечно и довольно тепло. Я сидел в саду с записной книжкой под рукой, пил пиво и размышлял, с перерывами на написание рекламных текстов. Может, такая жизнь не идеальна, но пока сойдет. Несколько раз я созванивался с Анной. Даже поинтересовался, не собирается ли она приехать сюда, когда у нее будет отпуск, но она ответила, что нет. При этом она нисколько не колебалась. Стыдно признаться, но я почувствовал некое облегчение. А может, не я один. Больше мы это не обсуждали.

Женщина, подходившая к моему забору и спрашивавшая Андрьеса, с тех пор со мной не разговаривала. Я иногда мельком видел ее за забором: как она загорает в шезлонге, лоснясь маслом, словно стейк на мангале. Не удивлюсь, если вместо крема для загара она намазалась соусом для барбекю. При беглом взгляде мне кажется, что она, несмотря на возраст, отлично сохранилась. Наверное, Андрьес так же смотрел на нее через забор. Возможно, именно так они и познакомились: два одиноких человека, в жизни у которых солнечных дней — раз-два и обчелся.

Я загорать не хожу, и я полностью одет, а на голове у меня желтая соломенная шляпа, которую я нашел здесь в прихожей. Вчера я приобрел солнечные очки с диоптриями +3, чтобы читать и писать на ярком солнце. Я купил их в эдаком хозяйственном магазинчике в дальнем конце поселка, возле причала. Его владелец явно отстал от современности, как будто она длинный-длинный скорый поезд, промчавшийся мимо, пока он стоял: руки в карманах, а рядом старый чемодан из крашеного картона.

В этом магазинчике чего только нет: мягкие игрушки, палочки для ушей, карандаши, скотч, туфли, тростниковый сахар, открытки с соболезнованиями, простокваша, джинсы и еще бог весть что — и все это, вместе взятое, упихано на бесчисленные полки, ломящиеся под тяжестью, доходящие до самого потолка. Возле прилавка, в распахнутом морозильнике, выкрашенном в зеленый цвет, куча замороженных батонов навалена на множество других продуктов.

Мне как раз было нужно купить хлеб, а единственная на весь поселок булочная, как выяснилось, более десяти лет назад закрылась. Булочников допекли неудачи в бизнесе, и они его свернули.

— Вот этот хлеб… — робко произношу я, копошась в студеной груде.

— Да? — спрашивает продавец, малорослый мужчина средних лет с длинными усами, закрученными на манер жителей Центральной Европы. Эти усы я рассматриваю с плохо скрываемым любопытством. Такой взгляд его явно раздражает — хотя наверняка он отпустил усы как раз с целью привлекать к себе внимание. Наверное, женщин они притягивают — впрочем, откуда мне знать… Да и нравятся ли вообще усы современным женщинам?

— А цена? — рассеянно спрашиваю я, вынимаю один батон и смотрю на ценник.

— Если хотите, могу сделать наценку за заморозку, — холодно отвечает он: очевидно, это реакция на несправедливый, по его мнению, упрек.

Судя по ценнику, заморозка все-таки включена в цену, — однако я ни слова не говорю и выкладываю насквозь промороженный батон на исцарапанный прилавок. И тут замечаю стойку с очками, тотчас беру отличные солнечные очки с диоптриями, а затем выхожу на солнце, держа в одной руке их, в другой — батон. Чувствую, как холод от хлебного пакета сковывает пальцы. Даже если отвлечься от хлеба и очков, этот поход в магазин не был полностью бесполезным: я внимательно послушал жужжание морозильника у прилавка. Это было какое-то очень мелодичное жужжание, и я уже записал его ритм; скорее всего, включу этот фрагмент в музыкальное произведение, над которым тружусь больше года: «Лед и Огонь. Симфония № 2». Холодность в ритмичном жужжании морозильника хорошо подходит к первой части названия. Если вы спросите, а куда же делась «Симфония № 1», которую никто никогда не слышал, то вкратце ответ таков: она никогда не прозвучит. Я ее выкинул. Уничтожил все записи, все черновики и наброски. Я остался ею недоволен и наказал ее за это: совсем как папа — маму, когда отлучил ее от себя неизвестно, за какие провинности, и сдается мне, что эти провинности были вовсе не ее, a его собственные. В основе той маленькой симфонии лежала гамма чувств из детства, но в итоге вышло ни рыба ни мясо.

На эту, новую, я возлагаю больше надежд, хотя, принимая во внимание горький опыт, лучше умерить свои ожидания на ее счет, что я и делаю. Не обольщаюсь, что ее когда-нибудь исполнят, — как и ту, другую, канувшую в вечность. А может, неопубликованные музыкальные произведения в вечности и будут сыграны — некими «духами вечности», через много лет после того, как человечество исчезнет с лица земли? Идея, разумеется, бредовая, но она немного утешает тех, кому пришлось уничтожить порождение своего духа — а это испытание столь тяжелое, что никому