Плоскогорие - Ясунари Кавабата

Вдруг в воображении Суда промелькнул образ христианских миссионеров в Японии. Суда не был христианином, но совсем не по этой причине он иногда не мог без удивления смотреть на их самоотверженную работу в деле проповеди христианства в Японии, которая едва ли станет когда-нибудь христианским государством.

«Быть может, этот старик тоже из миссионеров», – сделал предположение Суда. Ему казалось неудобным спросить об этом старика прямо, он попробовал подойти со стороны.

– Говорят, что число миссионеров, посещающих Каруйзава, год от года уменьшается.

– Да, это так. Зато увеличивается число членов посольств и консульств. По случаю войны многие вернулись в Токио. Коммерсанты тоже начинают постепенно съезжаться. Ограничившись этим, старик переменил тему, с неудовольствием заговорив о том, что в отеле А. администрация стала взимать даже за массаж на пятьдесят сэн дороже, чем прежде.

Суда уже знал об этом от сестры. Ходили также слухи, что отельные бои, заканчивая летнюю работу, перед возвращением из Каруйзава обходят всех торговцев города, собирая с них комиссионные за рекомендацию иностранных покупателей. Затем старик с возмущением, неожиданно резким тоном заговорил о женской прислуге, работающей у иностранцев, которая совершенно перестала считаться с хозяевами.

– Позволяют себе грубые слова, говорят дерзости и гадости, ругают хозяек дома, жестоко обращаются с детьми, страшно жестоко, жаловался старик.

Суда ничего не мог сказать в оправдание. Действительно, старик имел основания возмущаться. Сестра Суда держала магазин в Кобэ, и ему довольно хорошо знакомо было, что представляют тамошние горничные и повара, работающие у иностранцев.

Действительно, испорченность прислуг переходила всякие пределы. В них было еще меньше от японской женщины, нежели даже в проститутках. Пожалуй, только они и доходили до конца в презрении к иностранцам.

Те, которые просто грубили, были еще из лучших. Немало было и таких, что в глаза поносили своих хозяек на чем свет стоит. Японцы, которым приходилось наблюдать подобные сцены со стороны, просто не верили своим глазам, поражаясь их необыкновенной грубости. Жестокость обращения прислуг с детьми принимала совершенно неприкрытые формы: детей беспощадно ругали, били, щипали. Если в это время проходили мимо японцы, то прислуга обращалась к ним со смехом, словно ища сочувствия.

– Что вы поделаете с этими несносными европейскими детьми?

Это было настолько отталкивающе, что Суда просто поражался, как европейцы держат таких прислуг, не рассчитывая их. Можно было думать, что, поступая так, сами европейцы страдают какими-то дефектами. Неужели дети не жалуются родителям на жестокое обращение прислуги? Или, может быть, родители не обращают большого внимания на жалобы? Едва ли происходящее остается незамеченным матерями. Надо признать, что у них самих имеется доля бесчеловечности, позволяющая им требовать от прислуги менее, чем требуют японцы.

Суда самому пришлось быть свидетелем сцены на одной лесной дорожке. Сцена привела его в изумление. Под горку шла, неуверенно перебирая детскими ножонками, девчурка лет трех-четырех. Сзади подъехала на велосипеде женщина в синих брюках, державшая в одной руке сумку с покупками.

– Мамми, мамми, – радостно закричала девочка и подбежала к велосипеду.

Мать приторно-сладким голосом назвала девочку по имени и, когда та подбежала ближе, что-то сказала ей еще, но не остановила велосипед, а только замедлила ход. Затем, оставив ребенка на дороге, быстро поехала вперед.

Девочка побежала за ней колеблющимися шажками, не переставая кричать:

– Мамми, мамми!

Женщина, сидя на велосипеде, только помахала ей рукой.

Суда наблюдал эту сцену со странным чувством жалости и удивления.

Девочка не вышла навстречу матери, она играла в лесу под тенью деревьев, и мать случайно проехала мимо нее. Но ведь у матери не было крайней нужды вернуться домой как можно скорее. Дом находился всего в каких-нибудь пятидесяти-шестидесяти метрах от этого места. Простое человеческое чувство подсказало бы японской матери слезть с велосипеда, взять ребенка за руку и вместе с ним вернуться домой. Во всяком случае, она остановила бы велосипед. К чему была эта разграничительная черта между играющим на улице ребенком, который должен оставаться играть на улице, и едущей с базара матерью, которая должна возвращаться домой?

Суда ломал голову, являются ли подобные европейские матери экземплярами исключительными, или же это обыкновенное явление. На месте этой девочки японский ребенок трех-четырех лет непременно расплакался бы, она же, не обижаясь на мать, продолжала изо всех сил бежать за ней, крича:

– Мамми, мамми!

Брюки и велосипед – явление обычное для нравов Каруйзава, они не могли служить критерием характера матери. Несомненно, она была самой обыкновенной женщиной. Непохоже было и на то, чтобы она ненавидела ребенка. Отсюда Суда вывел, к своему изумлению, что описанная сценка является не более, как отражением всего уклада европейской семьи, где детей с грудного возраста приучают спать отдельно.

Вот эти-то особенности семейной жизни у европейцев и были, по-видимому, скрытой причиной жестокого обращения прислуги с детьми иностранцев.

Пока Суда подыскивал форму, в какой можно было бы изложить старику свои мысли, тот заговорил сам в немного приподнятом тоне:

– У меня трое детей, которые все родились в Японии. Они станут ее друзьями.

– Вот как, трое? А у вас прислуга была хорошая?

Старик сделал серьезное лицо и медленно покачал головой:

– Нет, всякие бывали.

– Но ведь есть же среди них и добрые. В домашних делах и уходе за детьми, говорят, нет на свете женщины лучше японской. Никто не относится к поручаемому делу с такой ласковостью и заботливостью.

– Вы правы. Японская нянька ласкает ребенка больше матери. Но она делает из него себе игрушку, она его портит, – сказал старик и добавил, что многие иностранцы, уезжая на родину, зовут с собой японскую прислугу, не желая с ней расставаться, но редко кто едет за хозяевами, у всех, на удивление, всегда выискиваются какие-то семейные обстоятельства, препятствующие выезду за границу.

– У моего знакомого немца работают в доме четыре прислуги. Самая старшая служит уже двадцать лет. Все получают по сорок иен в месяц. Старшая устроила трех дочерей своих родственников. По болезни она не работает уже около двух лет, но жалованье ей все-таки выплачивается. Хозяева приглашают ее и в Каруйзава, пожить хоть два-три дня, отдохнуть от жары, но она ни за что не соглашается жалко денег на проездной билет.

Суда засмеялся.

– Нет, в самом деле. А ведь накопила уже большую сумму. Жена этого немца рассказывала мне, как она ловко умеет зарабатывать деньги. Хозяйке это хорошо известно. У прислуг и поваров, работающих в иностранных домах, вошло почти в обычай взимать комиссию с поставщиков.

– Сколько в среднем платят иностранцы прислуге?

– От тридцати до сорока иен. На даче у одного моего знакомого