Плоскогорие - Ясунари Кавабата

иностранца в Каруйзава нанялась работать прислуга на летний сезон за плату в семьдесят иен, но так как ей одной было не под силу, то она наняла себе помощницу за двадцать иен. Впрочем, при такой заработной плате прислуги обыкновенно должны питаться за свой счет.

В Каруйзава прислуга имеет помещение обычно в отдельном доме, который не соединяется с господским даже коридором. Отработав положенное время, прислуга удаляется к себе и до утра является полной распорядительницей своего времени. Если у господ и случается в это время какая-нибудь надобность, они никогда не позовут прислугу. Раскричится ребенок, прислуга тоже не обратит на это внимания. Во внеслужебное время она может свободно отлучаться из дому. Если вам случится встретить в ночное время на улицах Каруйзава группу женщин в три, четыре, пять человек, свободно заходящих в китайские ресторанчики и ведущих разговоры, подобающие разве только мужчинам, знайте, что это прислуги из иностранных домов. Разумеется, и среди них встречаются исключения. Но очень часто даже хорошие девушки, отведав жизнь прислуги у иностранцев, становятся такими же. К иностранцам женщины идут в услужение большей частью по приглашению своих знакомых. Чем же можно объяснить, что они превращаются там в хитрых и жадных существ, редко встречающихся среди прислуг, работающих в японских домах? Несомненно, большую роль играет возможность обсчитывать хозяев, но, с другой стороны, причина кроется и в известном преклонения перед белыми, быстро сменяющимся таким разочарованием, что характер японской женщины круто меняется. Трудно сказать, кого в этом следует больше обвинять.

Суда думал, что утрата прислугой человеческих чувств к хозяевам похожа немного на то ожесточение, какое часто бывает у людей, теряющих наполовину свою национальность. Здесь есть много от национальной ненависти и мести. Но наряду с прислугой такого рода встречаются и женщины, отдающие европейским хозяевам всю душу. У них хорошие качества японской женщины проявляются с особенной силой, до глубины души трогая даже самих японцев. Именно таких прислуг иностранцы бывают готовы усыновить, передать им наследство, увезти с собой на родину.

Несомненно, в суждении иностранцев о японцах прислуга играет огромную роль, и следовало бы, на самом деле, взять ее под контроль, чтобы повысить ее нравственные качества. Так думал Суда, слушая жалобы своего компаньона по вагону.

– Может быть, вы, долгое время живя в Японии, обращаете внимание исключительно на дурные стороны японской прислуги и выбираете наиболее дурные примеры, – попробовал возразить Суда, подумав, что сравнительно с прислугой европейской японская, быть может, еще вполне терпима и что сами хозяева не так уж недовольны ею.

Старик опять медленно покачал головой.

– Нет, совсем нет, уверяю вас.

На станции кума-но-дайра, когда все слушали крик буппосо, разговор Суда со стариком прекратился. Старик, а также сидевшие справа от председателя иностранки мать с дочерью – тоже прислушивались к крику птицы, но не вставали с мест подобно японцам.

Болтая со стариком о войне и о японской прислуге, Суда все время томился желанием рассказать ему об одной сценке, которую наблюдал из окна вагона сегодня утром во время проводов, уезжающих на фронт. Сейчас Суда возвращался в Каруйзава, но еще сегодня утром он ехал оттуда с утренним поездом. В его душе свежо было волнение, пережитое тогда, а в ушах еще звенел звук поцелуя.

В утреннем поезде, с которым ехал в Токио Суда, находилось много иностранцев. Когда на станциях провожали военных, уезжавших на фронт, иностранцы смотрели на проводы в молчании. Это не было выражением равнодушия, но, во всяком случае, на их лицах не выражалось никаких чувств. Не было также и критических высказываний.

В вагоне было довольно тесно. Против Суда сидела молодая пара иностранцев, по-видимому, американцев, должно быть, супружеская чета. Женщина была настроена жизнерадостно и поминутно пересыпала свою речь восклицаниями. От всей ее еще не сложившейся фигуры веяло молодостью. Рядом с Суда сидела пожилая дама, по-видимому, мать молодого человека.

На одной станции в вагон второго класса сел морской офицер, отправлявшийся на театр военных действий. Суда плохо разбирался в морских чинах по отличительным знакам мундира, но решил по возрасту офицера, что он должен быть в чине не ниже лейтенанта.

Офицер стоял навытяжку против окна, приветствуя провожавших отданием чести. Он не говорил ни слова. Когда приблизился момент отхода поезда, резервисты с флагами в руках и другие провожавшие отступили назад, освободив место перед вагоном, и, выстроившись на краю платформы, прокричали «Банзай!». Офицер стоял не шевелясь, с приложенной к козырьку рукой.

– А жена его здесь? – вдруг услышал Суда вопрос сидевшей рядом иностранной дамы.

Суда, спохватившись, поспешил оглядеть стоявших на платформе женщин.

– Да, здесь, – отчетливо произнес он.

Иностранцам, по-видимому, трудно было различить по первому взгляду, которая из стоявших женщин была женой офицера.

Суда сказал, понизив голос:

– Вон та, что стоит с белым веером.

В группе женщин одна стояла с раскрытым веером и пристально смотрела на офицера заплаканными глазами. Среди окружавших женщин она выделялась еще и белизной лица.

Сначала она раскрыла веер около горла, прижимая руки, державшие его рукоятку, к груди. Спустя немного веер закрыл губы. По мере того как на белом лице женщины выступала легкая краска, веер поднимался все выше, пока не закрыл до половины ее большие глаза. Женщина не отрывала глаз от уезжавшего на фронт мужа, глядя на него из-за полукружия раскрытого веера.

Суда вдруг вздрогнул от неожиданности: со стороны сидевшей перед ним молодой четы иностранцев раздался громкий звук поцелуя.

Поезд тронулся со станции. За ней вдоль путей стояли, вытянувшись длинной вереницей, школьники и организация молодых девушек. Они размахивали флагами и кричали: «Банзай!». Утренний ветер волнами пробегал по посевам риса. Поезд через некоторое время дал задний ход. Снова стали приближаться крики «Банзай!». От этой станции начинался крутой подъем, и поезд должен был вернуться назад, прежде чем двинуться дальше. Он встал на другие пути, отстоявшие от станционной платформы несколько дальше прежних.

Провожавшие продолжали стоять на том же месте. Жена офицера по-прежнему не отрывала от окна глаз, смотря поверх веера. Ее длинное лицо дышало кротостью.

Офицер стоял у окна, не отрывая руки от козырька. Молодая чета иностранцев сидела, обнявшись и продолжала целоваться.

Суда в первый раз видел вблизи, как целуются европейцы, но он не испытал при этом ни смущения, ни отвращения. Его охватило какое-то странное чувство, не имевшее ничего общего со страстью. Быть может, последнюю делало немыслимой присутствие японской дамы с белым веером?

Несомненно, иностранцы уже знали, что это жена офицера. Что испытала молодая американка при виде этого тихого веера? Что вызвало в