Плоскогорие - Ясунари Кавабата

– Ваш отец по-видимому, очень любит пихты.

– Очень, очень. Если подняться к нам наверх, то сквозь ветви пихт видна Асама-яма. Ночью, когда она извергается, небо окрашивается в красный цвет. Очень красиво. Папа говорит, что пихта хороша тем, что как бы она ни была стара, ее ветви всегда дышат свежестью.

Двор действительно был распланирован, по-видимому, большим любителем пихт. Кроме этих двух огромных деревьев, в нем не было больше ни одного.

От дома к пихтам шел небольшой скат, позволявший видеть их стволы и подножия. Под сенью пихт там и сям виднелись скромные осенние цветы и травы. Двор был обнесен живым забором из кленов, дубов и других деревьев с крупными листьями на фоне которых хвоя пихт выделялась еще живее.

Суда никогда не приходилось видеть большие пихты с такими широко раскинутыми ветвями. Старые ветви, должно быть, старательно удалялись, промежуточные срезались для того, чтобы дать больше свободы другим. Большие ветви простирались во все стороны могучими мохнатыми лапами. Маленькие веточки подрагивали под ударами дождевых капель. Широкий размах, могучая растительная сила, суровое величие – все то, что составляет отличительные свойства пихты, казалось, собралось в двух этих огромных деревьях. Не достигая высоты криптомерий, пихты – и, пожалуй, только одни они никогда не стареют и не приходят в упадок, никогда не утрачивают симметричной красоты своих широко раскинутых ветвей и густо-зеленой хвои.

Кругом были деревья, большей частью смешанных пород. Горы уже готовились покрыться багрянцем осени, среди которого лишь пихты останутся стоять такими же зелеными, как и всегда. И когда другие деревья уже сбросят свой наряд, когда на горы ляжет белая пелена снега, одни пихты будут чернеть на его фоне иглами неувядающего покрова. Не изменят они своего цвета и весной, когда будут высоко выдаваться над морем нежной зелени других деревьев. Вид пихт навевал на Суда величавые и строгие мысли. От девушки веяло тоже какой-то строгой божественной красотой. Правда волосы ее напоминали своим цветом скорее высохшие волокна кукурузы, но ничто другое не выдавало в ней метиску. В ее глазах с острым разрезом век, в ее тонком носе, в ее девственных зубах, в японском цвете кожи ее щек во всем чувствовалось какое-то неземное сияние. Вся она была олицетворением девственности, выраженной так явственно, как ни у одной японской девушки.

«Быть может, в ней живет дух этих пихт? – думал Суда. – Быть может, эта красота идет от ее горячей веры.»

Глядя на пихты, стоявшие под дождем, девушка сказала:

– Мне говорили, что из пихты делают ящички для останков умерших. Прах воинов погибших в Шанхае, привозится, говорят, в ящичках из пихты. Гробы тоже из нее делают. Как материал, она не из лучших, но ею пользуются из-за красивого белого цвета дерева. Дождь еще не перестал, а по ветвям пихт уже прыгали стайка хигара, щебетавших звонкими голосами.

– Вечером будет траурная месса по профессору Рейшауэру. Вы не пойдете?! – обратилась девушка к Ёко.

Суда уже знал о том, что представители тридцати шести государств, проживавшие в Каруйзава, готовятся почтить память погибшего при бомбардировке молодого ученого-востоковеда.

– Пойдемте вместе, – сказал Суда и поднялся с места.

Ёко, оглядев внутренность дома, спросила:

– Вам не скучно здесь одной?

– Нет, я уже привыкла. Папа всегда занят и редко появляется.

– Вас не тянет на родину матери? – спросил Суда.

Торговец шелком, женившийся на француженке, провел, должно быть, трагикомическую жизнь, полную всяких неудобств и треволнений, но результатом ее было появление на свет этой девушки, наделенной такой красотой, какая встречается лишь среди полукровок. «Чья воля была причиной ее появления?» – думал Суда.

Ему теперь было смешно, что он считал Ёко девушкой совсем другого, чем он поколения девушкой, которая была для него недосягаема. Рядом с девушкой-полукровкой Ёко казалась ему теперь просто жалкой, и это даже его забавляло. Когда Суда уже собирался попрощаться, меж ветвей пихт проглянул лик заходящего солнца.

О чем будет молиться Суда в церкви, стоя рядом с этой девушкой метиской, в толпе представителей тридцати шести государств?

Смуглый цвет загорелой кожи девушки манил его мечты куда-то вдаль.