Плоскогорие - Ясунари Кавабата

Это совсем не как у американцев, мелькнуло у него в голове. Ему сразу же вспомнилось несколько сцен проводов на фронт. Он уже не мог подавить в себе желание, чтобы Ёко помнила о нем всем своим прекрасным, молодым телом. И Ёко, казалось, была готова ответить этому желанию.

– Я уже решил. Я колебался, потому что вы не показывали решимости.

– Я? Ах, я так счастлива!

Ёко подняла руку, чтобы поправить прическу, и посмотрела на Суда, мигая своими большими ресницами.

– У меня только не было уверенности. У вашей сестры такие трудные требования.

– Что вам говорила сестра?

– Что надо совершенно изменить вашу жизнь.

– Только-то?

– Да, но ведь это такое серьезное дело.

– И если бы у вас не было уверенности, что вы в состоянии изменить мою жизнь, вы бы вышли за меня замуж?

– Да, что же поделать.

– Дело не в требованиях сестры, а в вашей воле.

– Я понимаю, – произнесла Ёко и кивнула головой. – Дайте мне возможность так думать.

– Лишь бы была ваша воля, не будет ничего трудного.

– Это кажется, не совсем так. Может быть, я просто не догадалась бы, если бы мне не указала ваша сестра. Теперь – дело другое.

– Ну хорошо, а все-таки к чему же мы пришли?

– Я? Нужно подождать еще немного.

Суда отказывался понимать Ёко: она находилась в его объятиях, на ее губах еще горел его поцелуй, она не сопротивлялась и вместе с тем решительным тоном говорила ему такие вещи.

– Значит, что же? Вы принимаете меня как человека, но вам не нравится мой образ жизни, так что ли?

– Ах, глупенький. Совсем, совсем не то, – сказала с улыбкой Ёко и прижалась щекой к груди Суда.

6

Сестра рекомендовала Суда пойти посмотреть дачи маркизов Маэда и Хосокава.

– Хозяева уже уехали. Попроси сторожей, они, наверное, не откажут.

– Я уже проводил как-то по саду маркиза Маэда, – ответил Суда, вспомнив, как он гулял там с Ёко, и, непринужденно добавил, чтобы скрыть смущение: Какой смысл смотреть чужие дачи?

Сал маркиза Маэда находился по пути от лощинки О-мизу-бата к пруду Ундзё, и маркиз на летнее время приказывал открывать его нижнюю половину для публики, чтобы возможно было гулять по берегу ручья.

Дорожка, как уже было сказано, пролегала в тени каштановых деревьев и располагала к свиданиям влюбленных, напоминая что-то европейское. Суда помнил, как он с Ёко встретил здесь однажды влюбленную парочку американца и японку второго поколения шедших под руку с обнаженными руками, и как Ёко, чуть-чуть покраснев, спросила:

– А скажите, есть ли вообще счастье? Вам не кажется, что его нет? – на что Суда ответил:

– Вот у них есть. Эта девушка ведь почти метиска. А что было бы, если бы все народы перемешались между собой? Возможно, что в отдаленном будущем так и произойдет.

Ёко, весело тряхнув головой, сказала:

– Нет, не хочу, – и, схватившись за лозу, прошла по самому краю воды.

На этом разговор тогда прекратился.

Но Суда серьезно задумался над вопросом, придет ли когда-нибудь это отдаленное будущее. Быть может, это тоже одна из утопий, которой не суждено осуществиться? Очень вероятно, что и самая мысль Суда могла зародиться только в Каруйзава где было так много иностранцев.

Остатки преклонения перед белой расой, свойственного японцам, жили еще и в душе Суда. Быть может, это тоже располагало к мечте о таком мире, где свободно осуществлялось бы смешение разных народов и их совместное проживание. Если допустить возможность существования более высоких рас, чем японцы, то, может быть это делает японцев, наоборот, более счастливыми?

Какую из всех цивилизованных наций следует считать самой чистой по крови? Какую – самой смешанной? Где пролегает между ними граница?

Если бы Суда и Ёко были уже мужем и женой, то там, у пруда Ундзё, где росли глицинии, Суда бесцеремонно сказал бы ей:

– Нет нигде такого обилия смешанных пород собак, как у нас в Японии. До самого последнего времени у нас можно было говорить лишь о таких породах. О разведении чистокровных собак никто и не думал. Быть может, мы просто бесчувственны к таким вопросам.

Эта мысль промелькнула у Суда в голове под влиянием минуты, но надо сказать, что действительно до того времени, как в Японию стали ввозиться европейские породы, японцы были совершенно равнодушны к вопросу сохранения и улучшения чистокровности собак. С некоторого времени они вдруг начали бережно обращаться с настоящими японскими породами акита-ину и сиба-ину, но делали это, вероятно, тоже из подражания Европе.

Япония смело восприняла и освоила культуру Кореи и Китая. Современная цивилизация Японии являет хаотическое смешение национальных и европейских элементов. Быть может, и к смешанным бракам японцы относятся с меньшей предвзятостью, чем прочие народы. Быть может, в этом заключен залог силы и живучести нации, – думал Суда.

Между тем факты как будто говорят обратное. Мелочные, любящие вмешиваться в дела соседей, падкие на всякие зрелища японцы, быть может, в силу своего островного характера более, чем кто-либо, не выносят иностранцев.

Впрочем, в Каруйзава Суда приходилось наблюдать и у иностранцев много примеров национальной неприязни. Англичане и французы не любили немцев. Не любили их даже американцы, несмотря на кажущуюся широту взглядов и терпимость. Американцы выражали свою неприязнь даже в более откровенных формах, чем прочие, отказываясь, например, снимать дачу, когда узнавали, что их соседями будут немцы. Если такие предрассудки широко распространены по всей Америке, то естественно предположить, что в будущей европейской войне это чувство национальной розни толкнет американцев на сторону Франции и Англии.

Говоря же вообще, европейцы проявляют полное равнодушие к тому, кто является их соседом. Не составляют исключения и европейцы, приезжающие в Японию.

Сестра Суда однажды иронически заметила:

– Посмотришь, как живут европейцы на дачах в Каруйзава, просто удивляешься. Снимут комнату на втором этаже, ничуть не смущаясь, что за тоненькой фанерной перегородкой живут другие. Повесят среди комнаты занавеску, вот тебе и спальня для двух супружеских пар. Кому, кому, а не им бы смеяться над тем, что японцы отгораживаются друг от друга картонными и бумажными дверями. То же самое и китайские студенты. Посмотрела я на них в Кобе. Снимают комнату на втором этаже частного дома. Живут рядом с другими и по полгода, и по году, встречаются в коридоре, возле умывальника, и хоть бы кто-нибудь сказал «доброе утро». Никакого общения друг с другом. Японцы бы на их месте просто не выдержали.

Действительно, японцы принимают скорее чрезмерное участие в