Плоскогорие - Ясунари Кавабата

Самый дом, состоявший всего лишь из одной комнаты и прихожей с земляным полом, представлял собой довольно жалкое строение, похожее скорее на полуразвалившийся сарай.

Выкрашенная в черный цвет крыша была погнута, на раздвижных дверях бумага висела клочьями. Пол в прихожей не был даже цементирован. Трудно было себе представить, что здесь обитают люди.

Сбоку хижины пролегала узенькая канавка, по которой весело бежала чистая ключевая вода.

Пока Суда прислушивался к ее журчанию, Ёко и Кэйко ушли вперед.

Испытала ли что-нибудь Кэйко, недавно тоже проводившая мужа на фронт, выслушав рассказ Суда?

Образ женщины, провожавшей мужа и закрывавшей лицо веером, и образ этой женщины, отправившей прошение и неподвижно сидевшей на ветхих циновках при слабом свете небольшой электрической лампочки, были Суда понятнее и ближе, чем образ Кэйко, мчавшейся в Каруйзава на мотоциклете сразу же после проводов мужа. Молодая обитательница этой полуразвалившейся хатенки сидела с обнаженной грудью и кормила младенца. Грудь была полная и гармонировала с румяным, круглым лицом молодой матери. В ее позе было много естественной простоты. Чувствовалось, что женщина может просидеть так бесконечно долгое время.

Суда догнал девушек и заговорил:

– Вы знаете, когда я ехал сюда из Токио, на одной станции я видел проводы морского офицера. Сидевшие в поезде американцы не могли разобрать в толпе провожавших, где стоит его жена, и спросили меня. Я сказал им, что жена та женщина, что стоит с раскрытым белым веером. И все-таки они не сразу нашли ее. А между тем эта женщина, державшая сначала веер у груди, поднимала его все выше, пока не закрыла наполовину глаз. Она тихо смотрела из-за него на уезжавшего мужа. Когда поезд тронулся, сидевшая передо мной американская парочка вдруг слилась в поцелуе.

– О-о – воскликнула Ёко. Щеки ее покрылись легким румянцем.

Кэйко прошла еще несколько шагов и наконец проронила:

– Это во вкусе иностранцев.

– Что? – переспросил Суда, не поняв смысла слов.

– Я опаздываю к содержателю конюшни, которому обещала прийти. До свидания, господа, – ответила Кэйко и свернула в сторону.

– Кэйко-сан! Хорошо, если бы было извержение Асама-яма, а? – крикнула ей в след Ёко.

– Да, в самом деле, – обернувшись, ответила Кэйко и, помахав рукой, пошла по боковой дороге.

Ёко чему-то улыбалась про себя.

Суда почувствовал себя немного обескураженным и спросил:

– А что случится, если будет извержение Асама-яма?

– Случится одна хорошая вещь.

Ёко продолжала улыбаться, но в ее тоне прозвучала ласка.

– Скажите, вас не утомляет общество Кэйко? – спросил Суда.

Ёко утвердительно кивнула головой и ответила с неожиданной откровенностью:

– Признаться, да. Она действует на человека немного утомительно.

– Быть может, даже и на мужа?

– На мужа? Ну, это уж чересчур.

Суда рассмеялся. Слово «муж» прозвучало в устах Ёко мягче, чем всегда, и это произвело на него странное впечатление.

– Чему вы смеетесь?

– Я думаю, что муж тоже должен утомляться, раз она утомительно действует на других.

– Вы думаете?

У дороги на столбе была наклеена телеграмма с новостями о шанхайских событиях. Суда и Ёко остановились перед ней.

Сообщалось о воздушной бомбардировке, произведенной эскадрильей японских аэропланов, перелетевших через море. Ёко вдруг подняла голову и посмотрела вверх, вероятно, под впечатлением прочитанного.

Облака, окрашенные лучами заходящего солнца, дышали осенью. Суда решил проводить Ёко до дома и свернул за ней на улицу Микаса.

– Кстати, о Шанхае, – заговорила Ёко, словно вспомнив о чем-то. Та самая дама англичанка из аристократической фамилии…

– Слепая, которую мы видели возле бассейна?

– Да, она. Говорят, что она подверглась допросу в связи с тем, что на ее имя поступали крупные переводы из Английского банка в Шанхае. Это навело на подозрения. Говорят, что после этого она даже переписала наново свое завещание.

– Почему же?

– Потому что ей было неприятно. По прежнему завещанию на оставляемые ею средства должны были содержаться одиннадцать или двенадцать церквей, а теперь она уменьшила их число всего до семи.

– Смешно.

– Нет, в самом деле. Вы подумайте. Муж ее умер здесь. Она купила несколько тысяч цубо земли на побережье, где он скончался, чтобы и самой стать могильной землей в Японии. Живет, во всем отказывая себе. А сколько пользы обществу принесла, сколько дел благотворительности сделано ее руками, пусть даже только через церковь. Живет уже около двадцати лет в Японии. Все ее знают.

– Ей нужно было перевести деньги в какой-нибудь японский банк. Было бы спокойнее.

– Это не так легко сделать. Огромное состояние, и потом все-таки Английский банк…

Суда кивнул головой.

– Но это правда, что она не совсем понимает японцев. Она очень недоверчива к людям, – может быть, из-за того, что не видит. Верит только своей горничной, которая вышла было замуж, но опять вернулась к ней… У горничной недавно умер тесть, и она просила у хозяйки отпустить ее дня на два или на три в дом покойного. Хозяйка сказала, что тесть не отец, а чужой человек и ходить туда нечего, будь родной отец – дело другое. Горничная возразила, что тесть был к ней добрее родного отца и что она обязана отдать последний долг покойному, но хозяйка так и осталась на своем, не пустила ее.

Сзади послышался шум автомобиля. Суда и Ёко дали дорогу, но автомобиль, рявкнув сиреной, внезапно остановился.

На дороге лежал мальчик, по-видимому, из местных жителей и упрямо ревел, катаясь по земле.

Автомобиль принадлежал консульству одного мелкого южноамериканского государства. На подушках заднего сиденья находилась жена консула, а сам консул сидел за рулем. Видя, что с мальчишкой нельзя ничего сделать, консул перестал давать сигналы, оставив машину стоять на месте.

Поравнявшись с автомобилем, Ёко круто свернула на боковую тропинку, спускавшуюся под гору.

По обеим сторонам тропинки цвели богородицына трава и маргаритки. Голубенькие цветочки богородицыной травы уже тонули в вечернем воздухе.

– Дипломатические агенты крупных государств из-за войны почти все вернулись в Токио. Отдыхают только консулы таких государств, – сказала Ёко.

– Мы, значит, тоже в компании маленьких государств.

– Ну, вы скажете.

Ёко подняла голову и посмотрела на Суда.

Они вошли в лиственничный бор.

– Тетя уже уехала в Токио, – сказала Ёко почти шепотом.

Суда посмотрел на нее с недоумением.

– Как? Разве вы не слышали от вашей сестры? У нас ведь нет в Карузава своей дачи. Я жила у тети.

Слова Ёко поразили Суда.

– Я не знал этого.

– Я осталась совсем одна.

– Значит, вы ждали моего решения?

– Да, решайте, пожалуйста.

– Я уже решил, – сказал Суда и привлек к себе Ёко.

Ёко кивнула головой и почти упала к нему на руки. Прикосновение к