Плоскогорие - Ясунари Кавабата

Залюбовавшись деревьями, Суда забыл, что они находятся в чужих владениях, забравшись сюда без разрешения. Вспомнив об этом, Суда почувствовал некоторую неловкость, но и помимо того им овладело какое-то мрачное настроение.

– Этот маленький домик, право, недурно выглядит среди такого огромного участка. Какое великолепие!

– В самом деле, – ответила Ёко довольно безучастным тоном. Нам, пожалуй, не суждено иметь таких.

– Что же наперед загадывать, усмехнулся Суда. Вот начнут продавать этот парк по частям, купим и мы. Хотя, пожалуй, он значительно проиграет, если его разобьют на несколько участков.

– А вы знаете, я теперь понимаю, почему ваша сестра заставила нас прийти сюда, – вдруг сказала Ёко, словно ее осенила какая-то мысль. – Она хотела показать нам, что существуют люди, владеющие такими дачами.

– Все может быть. От сестры можно этого ожидать.

– Чего можно ожидать?

– Тут и зависть, и преклонение вместе – объяснение простое.

– Неужели это?

– А вы как думаете, Ёко-сан?

– Я думаю, что, посмотрев эту дачу, мы. Впрочем, нет, ничего…

– Надо сказать, что я, например, просто как-то забыл, что существуют люди, имеющие такие дачи.

Ёко повернула к Суда лицо, но ничего не сказала. Они пошли к даче маркиза Маэда, но не со стороны лощинки О-мизу-бата, а через главные ворота.

Здесь тоже стеной стояли пихты, скрывавшие двор дачи от посторонних взглядов. В Каруйзава вообще росло много пихт. Из деревьев помоложе устраивались живые изгороди. Сосен совершенно не было, криптомерии попадались редко.

Пихты, стоявшие у входа на дачу Маэда, были гораздо древнее пихт в парке Хосокава, но зато в них не было того единообразия.

Суда и Ёко прошли под их ветвями и вышли на широкую поляну. Направо виднелся большой деревянный дом европейской архитектуры, казавшийся великолепным для Каруйзава, где основная масса построек была в стиле горных хижин.

– Как здесь светло! Лучше, чем там. И какая роскошь! – воскликнула Ёко.

Во дворе не было больше никаких построек, и от этого он казался еще красивее. Гора, возвышавшаяся за лощинкой О-мизу-бата, казалась его продолжением. На переднем плане лужайки на краю возносились высоко к небу своими вершинами три древние пихты. В них чувствовалось величавое спокойствие.

С высоты своего величия они словно озирали все окружающее. Суда залюбовался пихтами, не заметив даже, что за ними в отдалении группируются купы деревьев смешанных пород. Он думал над тем, что секрет роскоши этого двора кроется именно в этих старых пихтах, открыто стоящих на широкой поляне, позволяющей любоваться ими издали.

Со стороны горы Ханарэ-яма надвигались грозовые тучи. Вершины пихт потемнели. Зеленая лужайка тоже покрылась тенью.

– Как хороши эти пихты! Как хороши! – несколько раз с восхищением воскликнул Суда.

– Вы любите пихту?

– Когда видишь такие, как здесь, невольно представляешь, каким могуществом обладал когда-то этот феодальный князь, имевший доход до ста тысяч коку риса в год.

– Самое место здесь выбрано удачно, – сказала Ёко и села на краю лужайки. – Если вы так любите пихты, пойдемте к моей подруге по теннису. У них тоже растут хорошие пихты. Наверное, она теперь одна. Между прочим, она полукровка.

При слове полукровка. Суда с удивлением почувствовал, что ему хочется последовать приглашению Ёко.

Они покинули двор усадьбы маркиза Мазда, прошли мимо костела и через двор буддийского храма вышли на главную улицу.

– Вот вы говорили, что война дает хорошие шансы для привлечения новых верующих.

– Да, так говорят.

– А я думаю, что происходящие теперь события совсем этому не благоприятствуют. Я думаю, что после них христианство придет в Японии в упадок.

– Неужели может так случиться? Подруга, к которой мы сейчас идем, как раз очень ревностная христианка. Когда мы были с ней недавно на концерте японцев второго поколения, я чувствовала себя очень неловко, потому что она все время молилась рядом со мной. А вы знаете, мне нравится, когда молятся на иностранном языке.

– На каком же она молилась, на английском?

– На французском. Ее мать была француженка. Она уже умерла Отец – торговец шелком – женился, когда был во Франции. После смерти матери отец опять постепенно вернулся к своему японскому, – должно быть с летами это бывает у каждого. А дочь любит все европейское, часто вспоминает мать и должно быть, тоскует по ней.

– Возле японца-отца тоскует по француженке-матери?

– Да. Вы знаете, я слушала песни японцев второго поколения и думала, что они поют совсем иначе, чем японцы. Если закрыть глаза, то можно было подумать, что слушаешь американский звуковой фильм.

Дача, где жила барышня-полукровка, была расположена в долине Китахачи. Гроза догоняла. Гром слышался уже близко над головой. Небо было еще чистое, а первые крупные капли дождя уже брызнули на землю.

Суда неожиданно схватил Ёко за руку, и они побежали под гору по дороге, ведущей к долине Китахачи.

Усадьба подруги Ёко находилась у подножия холма. Вход в нее охранялся двумя огромными пихтами, под которыми земля была еще совсем сухая. Суда остался ждать под сенью дерева. Огромный ствол в три обхвата издавал от дождя приятный запах.

Ёко была проведена на веранду. Вместе с ней вышла и барышня-полукровка. Увидев Суда, она сделала в его сторону легкий кивок головой.

Суда почувствовал, что у него приросли ноги к земле. Сквозь густую сетку дождя девушка казалась окруженной каким-то сиянием.

Видя, что Суда не двигается с места, девушка принесла на веранду зонт и раскрыла его. Суда бросился к веранде бегом. Сверкнувшая молния на мгновение озарила окрестности ослепительным светло-фиолетовым светом.

– Разве можно стоять под таким деревом?

– Ведь молния может упасть, – говорила Ёко, одновременно следя за Суда и бросая украдкой взгляды на девушку, словно желая проверить, действительно ли она так красива. Ёко вдруг показалась Суда очень непривлекательной. Он оглядел двор и промолвил:

– В самом деле, там опасно. Так и кажется, что молния упадет на пихту.

До дерева было три-четыре сажени, но его огромные ветви простирались над крышей веранды и доставали до окон второго этажа.

– Во время грозы папа тоже боится, – сказала девушка. – Он сидит тогда против меня. Как только раздается гром, он придвигается ко мне. Иногда спрашивает: «Как лучше умереть вместе или порознь?». Говорит, а сам все придвигается.

Суда думал: «Какое это должно быть счастье бояться, что вот-вот упадет молния, смотреть в лицо этой девушке и близко придвигаться к ней, чтобы вместе умереть.»

– Но я верю, что молния никогда не упадет на это дерево. Ведь ему уже много сот лет, а до сих пор оно еще ни разу не было