Собака Вера - Евгения Николаевна Чернышова

Мама же любит прямо, чтобы разговоры. А говорить с ней проблематично. Она постоянно задает вопросы, но не слушает ответов, потом снова задает вопросы и снова не слушает. Иногда вносит разнообразие в беседу и не только спрашивает, но и отвечает сама себе. В общем, вещает в режиме радио. А радио я терпеть не могу. Бинго.

– Ну что, как дела? Ты сходил в тот магазин? Не сходил. А я говорила. Хотя ладно, но все равно сходи. Мало ли чего. Выпрямись, пожалуйста. Не сутулься. Посмотри, мне пятьдесят пять, а у меня осанка до сих пор. А что это за звуки у тебя из комнаты? Словно наждачкой скребут. Музыка? Что за музыка такая, когда скрипит. И ветер словно дует. Не похоже на музыку. Ты всегда был мальчик в себе. А ты не держи в себе. Надо говорить. Говори! Ты, кстати, все там же работаешь? Все нормально? Все хорошо? По телевизору цирк показывали. Как раньше. Нет, ну раньше, конечно, лучше было. Кони с крыльями были, как настоящие эти крылья. А сейчас, конечно, не то. Зебры были, ламы. Ну да и ладно. Ты посмотри, какой наглый! Ты почему голубей отсюда не гоняешь? Весь подоконник в грязи. Помет. Голуби хуже крыс. Вместо крыс теперь. Развелось сколько.

Главное, само собой, не в разговорах. А в том, что в детстве я ее видел раз в полгода. А теперь я почему-то должен быть сыном.

В общем, ответы не требуются. Но все равно сидеть так слушать и кивать тяжело. Потому что мама может час подряд говорить. Отец успевает за это время полпачки сигарет выкурить и кофе растворимого (другой он не признает) выпить пять кружек.

Пять кружек. Писал я, писал сейчас и понял, что до сих пор пишу об отце в настоящем времени. Трудно это писать. Видимо, к нему, вечно молчащему и фиг знает что думающему, я все-таки был привязан. Немного.

8 сентября 2017

Не хочу писать про похороны, что тут напишешь, мрак, тоска, шепчущие родственники. Горсть земли бросают в яму. Липкая рисовая каша с изюмом. Как называется? Забыл слово. Ужасное какое-то, словно из черного дремучего прошлого. Хорошо, что мы с сестрой там все время рядом были. «Юпигыт», – тихо сказала мне Соня и похлопала по руке.

«Унипагытыт», – ответил я шепотом.

Это наш тайный язык. В нем только два слова, буквы в них будто перемешаны и толкаются. Но как раз в этих словах очень много смысла. Мы с Соней понимаем друг друга.

Плохо, что после похорон мы с ней поссорились. Кажется, первый раз в жизни. И теперь не разговариваем. Уже месяц.

В общем, мама появилась, когда я мусор выносил. Тут еще и что-то типа снега повалило вперемешку с пеплом. Третий раз уже за месяц эта фигня с неба сыплется. Пришлось домой ко мне бежать. Дома мама вроде в первые минуты ничего – начала монолог в своем репертуаре. Я приготовился терпеть, жалко ведь ее: они с отцом полжизни вместе. Со всякими, конечно, проблемами. Но все-таки. Но она была бодрячком, задавала вопросы, сама на них отвечала. Я о своем задумался. И вдруг она заплакала. Я растерялся. Дальше не очень понятно было, что она говорила.

Что-то такое перечисляла и жаловалась: и так вокруг все извело, что дальше будет неясно, скоро, говорят, карточную систему введут, ты совсем без собак этих своих одичал, скоро, говорят, город снова закроют, скоро, говорят, птицы начнут умирать, скоро, говорят, и люди начнут умирать, и ты еще все время один, волнуюсь, переживаю за тебя.

Ну тут у меня и вырвалось то, за что мне стыдно. Это я зря, конечно.

– Лучше бы ты раньше обо мне беспокоилась.

Не надо было этого, конечно, говорить. Но я и не хотел. Это словно мои мысли материализовались. Она как-то сразу собралась, потом к окну повернулась и смотрела туда минут пять.

– Да, – говорит она. – Я ошибалась. И много. Ты меня прости. Но ошибки – часть жизни. И жизни в моей жизни было много.

А уже в коридоре, обуваясь, сказала:

– Я эгоистка, это понятно. Я и не спорю. Так вышло. Я свои ошибки знаю. Но ты думаешь, что ты другой? Сидишь дома два года. Упиваешься тоской. А как дела у твоих бывших подопечных? Я помню, как ты ими гордился – собаками этими. И хозяевами. Светился весь. Они своих собак обожали, а собачки всё. Ты спросил за это время, как теперь живут эти люди?

И ушла.

Обычно ее слова во мне не остаются, выветриваются. А сейчас словно какая-то заноза застряла. Сначала я долго не мог понять, что это. Что-то такое неприятно внутри шевелится. А потом понял.

Ошибки.

Я не могу вспомнить ни одной ошибки в своей жизни.

9 сентября 2017

Да, после всего, что случилось с животными, я совсем в себя ушел. Может, я это все принять не могу до сих пор. Затянулась стадия отрицания. А на деле все просто – жил-был кинолог и закончился. Чем мне заниматься? Только когда я работал с собаками, я чувствовал себя на своем месте. Мало слов – много дела. Даже когда с хозяевами говорил, все смысл какой-то имело. Что теперь? Работа просто чтобы были деньги.

Не хочу об этом. Не хочу писать о собаках, чего нюни распускать. И про Микки не хочу.

10 сентября 2017

Ошибки.

Не люблю ошибки, поэтому не ошибаюсь. Вот и все.

12 сентября 2017

Но все-таки. Млекопитающие вымерли, мир вот-вот екнется, а у меня ни ошибок, ни целей. Или как это сказать – не осуществил, не воплотил.

И тогда я составил план.

Сходить к хозяевам собак.

Познакомиться с Катей.

И возможно – зонтики. А что зонтики? Сам не знаю.

Второе – это, конечно, самое сложное. Поговорить с Катей мне кажется фантастикой. Это как если завтра я выйду на улицу и увижу на капоте машины спящую кошку. С Катей я всегда на расстоянии. Катя только мелькает впереди, как маячок или рефлектор на сиденье велосипеда.

И тут я такой ее догоняю и, заикаясь, начинаю с ней непринужденно болтать. Смешно.

Катя, Катя. Катя любит желтый цвет. У Кати джинсовый рюкзак. Катя фотографирует каменных львов. Катя часто ходит в университет, туда, где находится филологический факультет. Катя работает официанткой. Катя часто смеется с посетителями. Катя постоянно разбивает стаканы. Катя снова ходит в университет, а еще на всякие литературные встречи.

У Кати веснушки, тонкие запястья и непослушные волосы.