Волк. Ложное воспоминание - Джим Гаррисон

музыки, дошел до залитой солнцем оркестровой раковины, где шел концерт Штрауса. Немного повальсировал, пожилая пара, сидевшая на скамейке, усмехнулась, помахала. Я подал знак старушке, та встала, мы сделали несколько медленных скользящих па вокруг скамейки под аплодисменты ее мужа. На самом деле ненавижу мелодию вальса, но сегодня она показалась уместной. Дальше сижу на траве, оглядываясь на ножки хорошеньких девушек. Белые леденцовые трусики за девяносто девять центов. О, Господи, если бы. Ноги чуть-чуть раздвинуты, глаза прикрыты в восторженном внимании к музыке. Подкрасться бы с лаем и оседлать. Пошел в музей де Янга, посмотрел на статую Медичи. Власть, вот чего я хочу. Обладая властью, летел бы домой, не добирался автостопом. Впрочем, есть слабый шанс, что в эпоху Ренессанса я был бы не князем, а рос бы на Балтике в бревенчатой курной избе. В конце парка взглянул на Тихий океан, поприветствовал вздохом. За ним на Востоке живут восточные восточные люди. Огромные быки моста уходят в воду. Две девушки бегают на пляже далеко внизу. Подумал: целый континент у меня за спиной, повернулся и ушел.

На Грин-стрит в текучем мире не нашел никого, с кем можно было бы попрощаться. Пусто в «Висячих садах», может, кого-нибудь прихватили, после чего все смылись. Прошелся по Грант-стрит до Джиэри, потом опять через сад, одарив оперный театр бурным высоким вздохом. Опера хренова. Кому она нужна? «Богема», вот уж в самом деле. С гарниром из твердого сливочного пирога с индейкой. Я купил старый пилотский металлический чемодан, предвидя возможность, что с ним меня будут охотней подсаживать, чем с вонючим спальным мешком.

На 80-м шоссе поймал попутку до Сакраменто, ехал с одним бизнесменом, который счел меня военным летчиком, возможно, в увольнительной. Я опроверг, за что он обвинил меня в ложных претензиях. Говорит, сам служил во время Второй мировой войны, охотно останавливается перед нашими голосующими парнями. Я сказал, будто отец мой погиб в батаанском «марше смерти»[53], и его отношение изменилось. Хлопнул меня по плечу, заметив, что Бирма понесла тяжелый урон. Хорошо сработала беспричинная ложь. Безусловно, япошки – куча крутых желтых ублюдков. Он говорил, говорил, я дремал. В Сакраменто почувствовал тошноту, заподозрив пищевое отравление средней тяжести. Пробирался поздним вечером по газону у Капитолия, где меня то и дело рвало в кусты. Наконец, свернулся на траве, заснул прерывистым сном, гадая, потревожит ли полицейский мой покой.

Спозаранку вылез из кустов, оценил весьма подходящее место для рвоты и развеселился, несмотря на умеренные спазмы в желудке. Все правительственные здания надо превратить в тошниловки, пускай потом устраиваются на открытом месте. Скажем, любое голосование проводится в широком поле, законодатели голые ползают на четвереньках, выкрикивая да или нет. Новая перспектива. Унижение, соответствующее их заботе о миллионах беспомощных граждан. Если когда-нибудь приедешь в Вашингтон, может быть, поймешь смысл: какой результат может выйти из жуткого скопища мрамора и монументов, кроме помпезности, нерадивости, лености. Сооружение порождает губительное самомнение. Предлагаю снести весь комплекс, кроме памятника Линкольну и аллеи с прудом. Пусть какой-нибудь адепт-скульптор изваяет М.Л. Кинга, распростертого на коленях у Линкольна вроде Пьеты. Только с большой дырой в голове. О, Господи, мы смертны. Палец на спусковом крючке зудит и нажимает, зудит и нажимает.

В первом свете выпил три чашки чаю в круглосуточном кафе, прочел воскресную газету, ничего не запомнив, кроме упакованной в бикини модели в разделе о путешествиях, которая одной искусной вспышкой приглашала «ПРИЕЗЖАЙТЕ НА БЕРМУДЫ». Я бы с удовольствием. О, солнечный остров, чигадигдигиду. От Фриско через Сьерру меня вез таксист, у которого было два выходных и который направлялся в Рино, чтобы с помощью новой системы раздолбать клуб «Хэролдс». Под мое обещание никому не рассказывать разъяснил спорную математику блек-джека, быстро покрыв сотню миль в прекрасных декорациях. Показал ущелье, где пришел конец группе Доннера, съевшей друг друга. Буквально. Скушай кусочек мамочкиной печенки, Брэд. Много лет назад здесь мирно бродил Джон Мьюр[54], а теперь люди топчут друг друга, дерутся за место для лагеря. В Национальном парке в Скалистых горах я залез высоко в «уединенное» место, заснул у ледника, услыхал звуки песни «Солнышко мое». Милое семейство захватило с собой магнитофон на батарейках. Из Скарсдейла, ни много, ни мало. Мне в то время было шестнадцать, щенок, трудно даже поверить, говорю, выключайте сейчас же или я растопчу машинку в куски. По дороге из леса меня остановили в конторе лесничества, попросили заполнить длинную анкету об общем качестве услуг и удобств в парке. В ответ я завопил «пошли в задницу», после чего другие туристы вместе с лесником окинули меня взглядом, который означал «будем надеяться, этот бешеный пес уберется отсюда». Отель, где я работал, недавно сгорел, потом вновь меня нанял, невзирая на незавершенную попытку создать профсоюз работников столовой. Все мы работали в три разные смены, и менеджер отеля предложил триста долларов, чтобы я отказался от этого дела. Возникла возможность быстро и энергично смотаться в Денвер с местным помощником шерифа. Я попросил выходной, только деньги не взял, хотя они в тот момент были для меня состоянием. Просто купался в славе и гордости. Рейтера-младшего[55] не купить, черт возьми. Надеялся, что с Трудовых Небес на меня смотрят Стеффенс с Гербертом Кроули[56]. Я, разумеется, был цыплячьим дерьмом, обязательно должен был съездить в Денвер с копом. Хотя он может мне больно сделать. Вернусь к начальству, организую мелкие кражи, выдерну из розетки морозильник, в свою смену буду подавать сырые яйца. Совестно в утренней смене за завтраком обманывать невзрачную старую леди, которая раньше хорошо со мной обращалась. Подал два абсолютно сырых яйца и помчался обратно на кухню выслушивать по телефону жалобу. Кажется, ее мужу, я однажды слышал, как он моется в душе, не понравились сырые яйца. Будьте добры принести еще два. Да, конечно, изменив голос, потом к холодильнику за двумя яйцами, сваренными вкрутую, отправив их наверх с другим официантом. Безнадежность, но ведь не я предлагаю в качестве приемлемых условий труда четырнадцатичасовой рабочий день. Самой смелой моей акцией стал брошенный поднос, полный серебряной посуды, в чудный глухой обеденный час, когда солнце сверкало на пике Лонгс. От жуткого шума дернулись головы всех обедающих. Словно под ударом кнута. Я медленно собирал серебро, рядом сыпали проклятиями метрдотель со старшим официантом.

В палатке, скрестив ноги, разглядываю карты в темноте при постепенно тускневшем фонарике. Задумал десятимильный круг, выйдя завтра к востоку, потом к северу, снова к востоку