Солнечный цирк - Гюстав Кан

– Вы его видели?

– Возможно, я его рисовал.

– Каков он?

– Понятия не имею; я сказал – возможно, потому что здесь я много кого рисовал.

– Он матрос?

– Может быть.

– Азиат?

– Почему азиат?

– Так говорят.

– Говорят столько всего…

– Но вы, кажется, знаете…

– Знаю, сударь, знаю? А откуда и как я его узнал? У меня просто есть свое маленькое мнение, вот и всё.

– И каково оно?

– Ох, да какая разница? Мое мнение ничего не значит; его могли бы опубликовать лишь дешевые газеты.

– Но всё же…

– А вы поймете?

– Почему нет?

– Ну ладно, Джек-потрошитель в моем понимании – не азиат, не матрос и не какой-то заурядный убийца, то есть он убивает, но он неординарен, потому что у него другие мотивы, чем у прочих убийц, или, лучше сказать, другой посыл, так ведь? Иной мотив.

– Каков он?

– Мотив заключен в одном слове: Джек хотел бы быть Дон Жуаном. Но он не может им быть.

– Почему же?

– Он беден.

– Разве бедность мешает…

– Да, мешает побеждать во всех слоях общества. Как однообразен печальный список тысячи трех жертв бродяги, пусть умного, пусть активного и соблазнительного, каковым он, впрочем, не является.

– Что вам об этом известно?

– Только посмотрите на этих жертв.

– Наш Дон Жуан – человек широких взглядов.

– Да, но Джек не может быть таким. Представьте-ка себе человека, живущего рассудком, робкого, неловкого, с бурным воображением и не лишенного чувства, так сказать, прекрасного; при этом вам придется согласиться, что у подобных людей в голове пусто: его мозг – это машина, работающая вхолостую, мельница, которая мелет без остановки впустую; этому бедняге не хватает впечатлений. Мало того что он рассудочен и робок, он еще и ленив; следовательно, он не постигает понятий; он не способен измениться, переделать себя. Это понятно?

– Понятно.

– Ну и в таком случае в этом изобретательном, но пустом мозгу, подобном ничего не производящей мельнице, подобном белке в колесе, – подойдут любые метафоры, – так вот, что может появиться и закрепиться в таком мозгу?

– Не знаю. Страсть.

– Ну вот вы и добрались до сути. Естественно – для него, для меня, для вас, – это страсть.

– В каком смысле – для меня?

– Вероятно – в этом нет ни тени сомнения, – пробормотал мужчина, словно говоря сам с собой, – вероятно, – он повысил голос, – как у любого другого, кто рожден, чтобы думать, но кто не хочет думать, ибо о чем думать человеку, который не может думать, потому что забыл, как это делается?

– Но почему он забыл?

– Мы предположили, что это не просто человек рассудка, но рассудка ленивого, не такого, как у деятельного ученого, как у творца. То, что такие люди бездействуют, может, и к лучшему для нас, для нашего ума и ушей; они строят себе маленькие клетки, в которых яростно вертятся; это и занимает, и кормит их. Для Джека это было бы спасением. Он бы проповедовал где-нибудь, ему не надо было бы становиться убийцей.

– Чтобы жить?

– Да, чтобы жить, в широком смысле слова, – чтобы отвлечься. Какое замечательное слово: отвлечься, забыться, вырваться, уйти – от чего, откуда? От бездны, которая скрывается в каждом человеке, в глубине которой, в мутной воде, среди мертвых слизняков, опавших листьев и пауков, прячется отвратительное лицо, похожее на наше, которое строит нам гримасу; возможно, именно эту гримасу я рисую… когда рисую.

– Вы рисуете души?

– Я рисую грубость душ или души, которые сердятся друг на друга; впрочем, таланта у меня нет. Оставим это, ведь уже сказано: он ленив и рассудочен, то есть всё время прокручивает один и тот же сон, даже не сон, а…

– Утопию.

– Нет, он слишком устал.

– Тогда что же?

– Возможно, выстраивает историю собственной жизни, какой она могла бы быть; есть такие душевнобольные, которые без конца пережевывают свою жизнь; другие в тишине командуют батальонами, армиями, переделывают карты, выдумывают миры, этакие маленькие Колумбы, Наполеончики, – у себя в голове; сумасшедшие, одним словом. Но Джек не сумасшедший, он действует; самое большее – он мономан.

– И Дон Жуан.

– Да, Дон Жуан отъявленный, усталый, бедный. Десять, пятнадцать лет одного и того же – одни и те же бессонные ночи в тавернах, у очага, одни и те же ежевечерние встречи и расставания в разных притонах, а мозг всё еще способен воспринимать красоту форм. Только вообразите!

– В таком случае остается…

– Остается то, что быстрее всего истощается, и в то же время восстанавливается, пробуждается, вновь становится острым, мучительным, гнетущим; труднее всего отделаться от самых губительных химер. Вам знакомо стихотворение в прозе француза Бодлера[7]?

– Да.

– Вы полагаете, что есть лишь химеры идеальности, которые впиваются когтями в черепа жалких пилигримов, приходящих сюда? Здесь тоже есть свои Дон Жуаны: они кричат, поют, бездельничают, рекламируют себя, пускают всем пыль в глаза; есть и другие… такие, что в то же самое время бродят в тревоге, нуждаясь в том же самом, испытывая те же желания – стремятся к чему-то ясному, целостному, законченному, запомните это слово, абсолютно законченному, убитому, в себе самих, в отражении в себе, перед собой; а это неподвижное зеркало, в которое вы в недобрый час смотрите перед тем, как погрузиться в сон, – вам оно знакомо?

– Может быть.

– Ах, не отрицайте! Но вы не одиноки; вы никогда не увидите этих бледных, бесцветных, странных призраков, не имеющих к вам никакого отношения, никак не связанных с вашей жизнью, кажущихся вам чудом, – до такой степени они далеки от всего того, что вы знаете! Маленькая комедия, которую разыгрывает кровь у вас под веками, когда вы засыпаете.

– Из чего вы делаете вывод, что я не одинок?

– По вашему здоровому виду и по тому, что вы о здоровье не думаете. Правда ведь, есть много вещей, о которых вы никогда не мечтаете?

– Безусловно.

– И тем не менее их достаточно, чтобы понять, о чем я, тем не менее между мной, кто вам всё это говорит, и вами есть много точек соприкосновения, некая скрытая близость, достаточно основательная, чтобы вы хорошо отнеслись ко мне в минуту знакомства, пусть я и представился вам не совсем приличным образом… Но место было довольно странное, я был счастлив встретить там человека… еще более странного… вы искали в этом месте именно кого-то вроде меня.

– Да, возможно, но вы вполне могли сойти за призрака.

– Призраки приходят из прошлого; я же – из настоящего,