Солнечный цирк - Гюстав Кан

но что касается вас, то против вас процесс закончен. Антуан сказал, что она не имеет на это права. Телеграмму вам не отправили; было решено, что если вы не узнаете обо всём из газет, то будет лучше, если вас извещу я, и я заканчиваю письмо с той же грустью, с какой я закутывала в саван Отто, который умер, не помирившись с вами и не получив вашего прощения, и которого я по этой причине оплакиваю.

Завтра Антуан напишет вам о делах.

И так как мне кажется, что сейчас, прочитав письмо, вы страдаете, то я, ваша старая служанка, которая пела вам колыбельные песни и рассказывала сказки, благословляю вас.

Доротея.

– Зачем эта смерть отбрасывает тень на мое солнце? Если бы это зависело только от меня, он получил бы всё, чего требовала его алчность, а эти старики бормочут, что его наказал Бог. Ах, это стечение обстоятельств! Его убила любовь нашего отца; радость, озарившая лицо отца, когда брат впервые, будучи еще ребенком, избил крестьянского мальчика, – вот его убийца, и я вижу еще и других, склонившихся над его залитым кровью телом, лежащим в канаве, – это его тренер по верховой езде, от похвалы которого он так возгордился, лесничий, научивший его метко стрелять, полковник, поднявший его боевой дух на первом параде, и женщина, полюбившая его за его воинственность, брутальность, лихость, нетерпение, властность. Да, она, и все те, кто заставил всех этих слуг испытывать восторг при виде красавцев кавалеристов. Если бы в мире было чуть больше нежности и чуть меньше шума – если бы к тем, кто нарушает сон мира, относились чуть более сурово, если бы проявляли чуть больше строгости к поведению шумящего ребенка, если бы не одобряли шумных людей – мой брат был бы жив. Ганка невиновен! Он не виноват, как не виноват стебель ежевики, который выпрямляется и ударяет после того как на него наступили! Безумец! Он вообразил себя одним из судей Израилевых, а на самом деле он нанес лишь ответный удар. Несчастный Отто!

Эта смерть одевает в траур графиню Эдит – на какое время? Будет ли она искать себе мужа в том же полку? Близкие нам люди, такие близкие, не склонны к боли… старик Антуан… который вбил себе в голову мысль о том, что дом Эльсборнов сохранится навечно, да и я сам в трауре по утопии братской любви! А ведь любой философ, любой поэт мне роднее, чем Отто. И всё же я испытываю физическую боль, как будто укол в сердце. Ладно, надо ехать туда…

VII

Граф Франц вернулся в свой замок. Он рассчитывал, что его пребывание там будет как можно более кратким. Со смертью брата все судебные тяжбы закончились. К тому же комната, которую он снова увидел, уже не была той, где он страдал в добровольном заточении, исчезла и вся тусклая обстановка, в которой протекало его детство, полное страданий. Теперь и весь городок, и эта комната, и замок, и парк превратились в веселый барочный Трианон, стали колыбелью его любви, в разлуке лишь усилившейся. Он читал, сидя на прежнем месте, за своим столом, рядом со своими старыми книгами, около высокой железной лампы. Доротея принесла ему почту. Увидев любимый почерк, он распечатал конверт и прочитал:

Мой милый Франц!

(а не «Господин граф», как было условлено, то есть заявлено мной, я бы сказала), вы были добры, я была добра, ты меня полюбил, я тебя полюбила, ты был болен, я тебя исцелила. Это всё, на что способна Лорелея. Прости и прощай.

– Что с вами, хозяин? – вскричала Доротея.

– О Доротея, она встретила трувера, она полюбила его, исцелила, покинула.

На мгновение он закрыл глаза, потом направился к шкафу.

– Ты его вновь заполнишь, как было раньше, ты будешь рассказывать мне сказки, как рассказывала раньше. Я снова грустен. Закрой ставни; зажги лампы, налей мне вина, дай водки и уложи в кровать. Я сломлен.

Старушка Доротея закрыла ставни, зажгла лампу, поставила на стол алкоголь и табак, потом перекрестилась и на цыпочках удалилась.

Послесловие

Люди ошибаются, обнаруживая поэта лишь в сборнике его стихов. Поэт проявляется во всём, в романе с той же силой, что и в художественной критике. Полное собрание сочинений человека образует неделимое единство всего: в голове автора всё это – средства-близнецы выражения идеи, и они остаются неразрывно связанными одно с другим.

Гюстав Кан

На самой известной фотографии Гюстава Кана (1859–1936), кочующей из одного издания в другое, на нас смотрит уставший и уже немолодой человек, опирающийся на спинку стула. Родившийся в середине века, Кан участвовал в культурной жизни Парижа уходящего девятнадцатого столетия, стал свидетелем нового века, не только принесшего очередные социальные и политические потрясения, но и открывшего миру новые грани искусства.

В историю французской литературы Кан вошел в первую очередь как представитель символизма – поэт, страстный апологет верлибра, хроникер символистского движения, редактор ведущих символистских изданий и художественный критик. Однако творческое наследие его многограннее и богаче, о чем в частности свидетельствует и настоящее издание – первая публикация на русском языке романа «Солнечный цирк», вышедшего во Франции в 1899 году.

Гюстав Кан родился 21 декабря 1859 года в Меце в семье негоциантов. О его раннем детстве практически не сохранилось свидетельств. Известно, что после начала франко-прусской войны семья оставила Лотарингию и перебралась в Париж, где будущий писатель уже в школе поражал педагогов и учеников разносторонними интересами. После получения степени бакалавра он закончил школу восточных языков, а затем поступил в Национальную школу хартий, высшее учебное заведение при Министерстве высшего образования и научных исследований, специализирующееся на исторических дисциплинах. Молодой человек начал учиться на картографа, но не закончил, увлекшись бурной литературной жизнью: после франко-прусской войны (1870–1871) в Париже, особенно в Латинском квартале, появлялись литературные клубы, быстро вошедшие в повседневную жизнь столицы как ее неотъемлемая часть, и Гюстав Кан стал завсегдатаем Клуба гидропатов (там не потребляли воды, предпочитая им алкогольные напитки), собиравшего в непринужденной обстановке поэтов, писателей и художников.

Основным занятием членов клуба было прославление литературы, и в частности поэзии: на вечерних собраниях участники вслух декламировали свои стихи или прозу. Примерно к этому же времени относится знакомство Гюстава Кана со Стефаном Малларме, произведения которого часто декламировали гидропаты, особенно ценившие «Иродиаду» и «Послеполуденный отдых фавна». Сам Кан любил повторять, что посещал Малларме еще за