Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

— Тетя Жофи, на сколько лет могут упрятать за решетку человека, если он растратил, прокутил полтора миллиона форинтов?

Пожилая женщина, подсчитывавшая что-то, рассеянно ответила:

— На восемь — десять лет.

Дани стало страшно. Сгорбившись, вышел он из конторы, словно ему на плечи взвалили огромный мешок. Кто разделит с ним эту ношу?

От одного кулака, кривошеего Жибрика, кооператив получил бричку. Она была очень легкая на ходу, с высоким верхом, только желтая краска у нее кое-где облупилась. Дани с удовольствием покрасил бы ее, но не нашел подходящей статьи расхода. Мальчишкой он мечтал о таком экипаже, который называли обычно двуколкой или бричкой, но он предпочитал называть его кабриолетом: ему нравилось больше это слово. Дани с завистью смотрел, как богачи во время ярмарок и свадеб разъезжали в бричках по деревне.

Позднее, после смерти отца, став самостоятельным хозяином, он вполне мог заказать себе такой экипаж, но к тому времени жизнь сильно изменилась, и у Дани возникли другие желания. Он обзавелся крупорушкой, насосом для колодца, купил для матери стиральную машину, залил цементом пол в кухне, коридоре и подъезд к дому от самых ворот.

А теперь он так радовался бричке, словно сбылась наконец мечта его детства, хотя и поздно сбылась, но зато не пришлось тратиться. Кое-кто в деревне говорил с насмешливой улыбкой: «Наш председатель строит из себя барина». На этой бричке в весеннюю распутицу Дани объезжал кооперативные угодья с бригадирами, землемерами и районными работниками; он ездил вниз, вверх по холмам, до оси увязая в грязи на проселочных дорогах, где в такую пору безнадежно застревали велосипед, машина и даже трактор. На этой бричке прикатил он на станцию встречать агронома.

Дани стоял на утрамбованной шлаком платформе и ждал агронома, которого представлял себе пожилым сухопарым, высоким мужчиной, в желтых сапогах и непременно в кожаном пальто. В детстве он видел такого в одном имении. Последнее время в госхозах он встречался с другими агрономами, но ни один из них не произвел на него столь глубокого впечатления и не затмил образа, вынесенного из детства.

Вечерний поезд привез обычных пассажиров: школьников, рабочих, нескольких крестьянок, торговавших на базаре. Тщетно высматривал Дани в толпе сухопарого мужчину в кожаном пальто с лицом, загрубевшим на солнце и на ветру. Уныло поплелся он к бричке, дожидавшейся его у шлагбаума. На заднем сиденье он увидел молодую белокурую девушку, оживленно беседовавшую с дядей Ежи, которого из-за хромоты произвели в главные кучера. Между двумя сиденьями высилась гора чемоданов. Подойдя поближе, Дани узнал девушку: это была Мока, дочка Ференца Мока.

За последние три года, с тех пор как они не встречались, она мало изменилась. У нее осталось то же суровое выражение лица и холодный блеск серых глаз (Дани уже видел однажды, как они сверкали ненавистью, и подумал тогда: в душе этой девушки бушуют сильные чувства), тонкая матовая кожа, сквозь которую просвечивали все жилки, и маленький рот, быстро припухавший и красневший от прилива крови, когда Мока в досаде кусала губы. В то время, в декабре пятьдесят шестого года, у Дани мелькнула мысль: наверно, так же припухают и наливаются кровью ее губы, когда их целуют. Три года он не видел Моку в деревне, и у него не было случая убедиться в этом.

— Здравствуйте, Мока, — с улыбкой обратился он к ней, забыв на минуту о своем разочаровании.

Он протянул руку, и девушка, слабо пожав ее, холодно бросила:

— Добрый день.

Дани, совсем помрачнев, сел не на заднее сиденье рядом с Мокой, а на козлы.

— Поехали, — сказал он дяде Ежи.

Лошади тронулись.

Однако он чувствовал себя хозяином и, обернувшись, просил девушку:

— В гости приехали?

— Нет. Насовсем. Я буду здесь работать.

— Где? В сельсовете?

— Нет. В сельскохозяйственном кооперативе.

— У нас? — удивился Дани.

Теперь пришла очередь удивиться Моке:

— Да… А разве вы не меня ждали?

— Честно говоря… нет. Мы ждали агронома.

— А я и есть агроном.

Дани почувствовал себя подло обманутым. Где опытный агроном, седовласый сухопарый мужчина в желтых сапогах? Бригадиры, бухгалтеры — никто, абсолютно никто не решался шага ступить без ведома и согласия Дани. Прохазка, его заместитель, проговорился однажды: «Члены кооператива в случае чего рискуют остаться с пустым брюхом, а мы рискуем своей головой». Но остальные члены правления не рисковали головой: ни один из них не брал на себя даже части ответственности. Дани надеялся, что агроном, солидный и опытный пожилой мужчина, разделит с ним тяжесть ответственности. А вместо такого мужчины ему прислали женщину, весившую не больше пятидесяти килограммов. Какое там женщину! Девчонку, в туфельках на шпильках и в модном пальто реглан. И это называется агроном! Ну и дела!

— Я страшно рад, — сказал он Моке и, не вставая с места, неуклюже поклонился. По его лицу промелькнула насмешливая улыбка.

Кровь прилила к щекам девушки.

— От чьего имени вы выражаете радость? — сердито спросила она.

— Разумеется, от имени членов кооператива «Новая жизнь».

— По какому праву? — возмутилась Мока. — Только потому, что вас послали на станцию встречать меня? Кто вы такой?

— Я председатель кооператива, — злорадно проговорил Дани, но в голосе его невольно прозвучала гордость.

Мока замолчала, прикусив губы. Ее суровое, замкнутое лицо стало непроницаемым. Она не проронила ни слова до самого дома и только у ворог, спрыгивая с брички, сказала:

— Товарищ председатель, завтра утром в восемь часов мы встретимся с вами в конторе. Вас устраивает такое время?

— Постараюсь не опоздать, — ответил Дани и, взглянув вслед девушке, отметил, что у нее стройные ножки.

Ложась спать, он задумался о том, на что может быть способна эта девчонка с чувственным ртом, стройными ножками и затаенными страстями. В крайнем случае он выпишет сюда еще одного агронома, пожилого и опытного, какого он давно ждет. Но даже если она мало на что способна, он не отправит ее обратно. Потому что кое на что она все же способна. На что способна любая женщина.

Три дня ушло на то, чтобы объехать на роскошной бричке кооперативные земли. Хотя агрономша не была пожилой и сухопарой, она облачилась в резиновые сапоги и брезентовую куртку, а белокурые волосы покрыла теплым платком. В таком наряде она, пожалуй, еще больше понравилась Дани. Он был предупредителен с ней, но в меру, чтобы не дать повода для каких-нибудь кривотолков. Он угощал Моку сигаретами, подносил ей зажигалку, прикрывал ноги грубошерстным одеялом и при каждом повороте