Октава - Полина Брейтер

И чем больше мы любим друг дружку, тем легче, тем упоительнее летаем, а чем легче летаем, тем больше любим. И нам ничего не нужно делать для полета, никаких усилий, только совсем-совсем расслабиться и отдаться этой легкости, этому свету, этому сиянию – и забыть о том, что у нас есть вес, плоть, тяжесть… Мы счастливые и виноватые, потому что мы покинули всех, всех людей на земле покинули, когда шагнули друг к другу и в небо; то есть не покинули, конечно, но отошли, отодвинулись, отдалились от них.

Твое незримое присутствие, твое бестелесное присутствие сгущается, становится ощущаемым, как если бы тело твое было рядом с моим – на самом деле. Мы летим с тобой над горами, как мечталось в самолете, хотя я сижу в автобусе и, закрыв глаза, гляжу в твои – несмеженные, и все мое тело любит тебя и тянется к тебе, и губы мои вздрагивают навстречу твоим, близким-близким. Я ощущаю твое лицо рядом со своим, я знаю, мое тело знает, что, стоит мне открыть глаза, и я увижу твои губы в миллиметре от своих. И щека моя, правая моя щека касается твоей. Я вижу лицо твое, твое любящее, твое наше лицо из нашего Дома и наших Святых, ласкающее, ласкаемое лицо твое. Наше тело молится в горах. Наше тело молчит свою Песнь-молитву, сладостную, нежнейшую, небесную свою Песнь… Чем заняты твои руки, когда мои волосы ощущают их ласку? Что делают твои губы, когда сладкая маленькая молния возвещает мне, что ты коснулся их? О, как ты ласкаешь меня там, в горах, в этом летящем автобусе, как отзывается мое тело на твои ласки. Как просится к тебе и в Небо. Какой явью становится сладостность твоих губ, близость родного лица, такого родного, такого родного! Как сироте – вдруг обретенное мамино, понимаешь?.. Мне хотелось бы длить ласку еще и еще… И горы… Это же те самые бело-черные горы, которые я видела из самолета. Те самые, только близко. Снежные, тихие, поющие Молчание. И сразу со мной делается то, что не сделалось даже у церквей. Молитва охватывает меня. Смерть отступает и уходит в небытие. Жизнь рождается. Снисходит Божья Благодать. И мы с тобой смотрим и смотрим на горы, не отрываясь, все время, пока это возможно. Смотрим и молчим. А Космос плывет в нас. Мы растворяемся в сиянии гор. Они далеко, – то есть я не знаю, как далеко на самом деле, – но кажется, что в отдалении, не рядом. Они прекрасны по очертанию, по профилю. Какой-то благородный изгиб. И линии изгиба сами по себе чисты и божественны. Эти горы совсем не огромные и не мощные, не подавляющие своей мощью. И они белые, потому что под снегом. И снег делает их мягкими и тихими. Ты же знаешь, каким тихим бывает снег…

Но все это еще не главное, не в этом суть этих гор. Главное, что они лучатся, сияют. Ну конечно, ты скажешь, что это сверкание снега под солнцем. Так нет же, нет же, не в этом дело. Да, они покрыты снегом, но это не снег – а Снег. Да, они сверкают на солнце, но это не сверкание – а Сияние. Это такое же сияние, как вокруг головы святого. Это свет Божественности. В них нет ни суровости, ни устрашающей огромности. Если бы они были люди, я сказала бы, что они просты, как Моцарт. В них нет величавости, они лучатся и сияют. И когда ты смотришь в это сияние, тихое, скромное, светлое-светлое, ты постепенно растворяешься, твоя плоть растворяется, ты весь устремляешься к нему, и тебе совсем не страшно. Их сияние, их Свет, – как Свет Пушкина или Моцарта. И ты становишься молитвой, светлой, бессловесной молитвой, которая стремится к горам…

…Когда я говорю «горы», я вижу горы в отдалении, белые под снегом, горы не плоти, а духа.

Мы видели много гор. Видели их под солнцем и в облаках, видели облака между ними, ниже их. Но вот мы видим что-то совсем иное. Я не знаю, почему оно иное. Но всякий раз, когда я могу взглянуть на эти горы, оно происходит со мной. Я всегда знаю, что есть те горы. И когда я думаю: «горы» – я вижу их. Я лишь потом, лишь гораздо позже, уже возвратившись из поездки в Армению, узнаю, что это и есть Арарат: не горы, а гора, но двуглавая. Малый Арарат и Большой Арарат. И что армяне так и зовут его: Масис – Гора, как Библия – Книга. А я сама знала, что это – Гора. Что Арарат – Гора над горами, Гора гор. Не высотой, а Божественностью, не набожностью, а Божестью. Горняя Гора, Гора-молитва, Гора-свет, Гора-сиянье. Гора-бесконечность, ввысь устремленная не горной плотью, а горней сутью своею.

Я вхожу в молитвенный экстаз, глядя на эту Гору. И в этом экстазе, который, может быть, надо назвать иначе – потому что словно в каком-то очаровании сижу я неподвижно, и вся жизнь уходит внутрь, а внешне – застылость, отсутствие движений, слов, мыслей, – в этом состоянии я уношусь куда-то, где мы с тобой, может быть, еще были или снова будем одним, не разделенным на половинки. Туда, откуда мы пришли, туда, откуда пришла наша Звезда…

Потом, возвратившись, я не помню того, что видела, что было со мною. И от всего этого остается только восторженное, влюбленное, любовное коленопреклонение перед Горой, перед Масисом, какие-то бурные от влюбленности молитвы, когда хочется ласкать Гору и плакать от любви и почтения… Это похоже на язычество, да? Поклонение Горе? Но разве Бог не мог показаться мне в Арарате? Разве кто-нибудь убедит меня, что не Богу я поклоняюсь, не Его люблю, уносясь молитвами в Арарат?

⁂

…И снова мы едем в Гарни. В этот день я окончательно понимаю, что горы меня не приняли…

Как же так? Ведь небо приняло нас. Небо приняло. Но не по заслугам нашим, а по своей милости. А вот горы…

…Мы приезжаем в Гарни утром. Очень солнечно и довольно тепло, и мы остаемся в Гарни почти на весь день.

Сначала гуляем вокруг самого храма. Людей здесь совсем мало, и горы опять поют свою песнь или свою молитву. Солнышко ласкает нас, и горы ласкают, и храм. Оказывается, внизу протекает речка. Мы стоим, смотрим на нее, бурлящую внизу. И она кажется такой же недоступной, как вершины на другой стороне,