Октава - Полина Брейтер

телесную. И что же? Я оказалась совсем недостойной, беспомощной, неготовой. Как я воображала о себе тогда в самолете! Ах, жить над горами, ах, летать над ними! Ах, стать их частью!.. И они отворили мне дверь. И что же? Я опозорилась, я не могу не только летать над ними, не только стать их частью, но не могу даже пройти с ними несколько метров, потому что боюсь, дрожу над своей обожаемой плотью. А какие уродливые, какие неуклюжие движения! И это я хотела предложить горам?

Если бы ты был там со мною рядом телесно, может быть, я не была бы такой скверной. И мне так сильно, так нестерпимо хочется, чтобы ты сидел со мной на траве и видел со мной эти горы. И чтобы все было вместе не воображаемо, а на самом деле. Я думаю, что, если бы мы могли тогда видеть вместе и вместе думать и могли бы разговаривать, может быть, я поняла бы об Армении больше. А так я уйду, не проникнув в нее, не поняв до конца ее сути и глубины.

И вдруг я остро-остро понимаю, что никогда, никогда, никогда, никогда, никогда в жизни не буду сидеть с тобой на траве и не увижу с тобой ни эти горы, ни другие. И нигде никогда мы не будем вместе. И все церкви, горы, леса, реки, все фильмы, все книги, все думы, все открытия будут у нас вместе только в духе, но никогда не соединятся во плоти, НИ-КОГ-ДА. Никогда не будет у нас совместного отпуска. Никогда и никуда мы не поедем вдвоем. Никогда мы не будем ни путешествовать, ни жить под одной крышей. Наше вместе – как мое слияние с горами. Без тела. Без воплощения. В духе. И я плачу над этим. Сдавленно и беззвучно.

Мы еще долго гуляем. Много бродим. Встречаем детей. Видим базальтовые столбы в ущелье реки. Пьем родниковую воду. Пробуем лаваш, похожий на листы старинной книги.

Потом едем в город. И в автобусе я впервые формулирую: «А ведь горы меня не приняли». И ахаю. И плачу. Потому что сразу поняла, что это значит: горы не приняли. Поняла, что они не могли принять меня такую, какая я есть. Тяжелую, эгоистичную, трусливую, суетливую, жадную…

Все время думаю, как меня не приняли горы. И как я сама виновата в этом. Не могу передать, как это тяжело, тоскливо, тревожно. Я не сомневаюсь, что случится беда, только не знаю какая.

Ушла благодать. То блаженное, самое лучшее, самое высокое на свете счастье ушло от меня. Так мне и надо. Сейчас тоже неплохо, но именно что не плохо. В иные времена я бы радовалась такому состоянию: светло и спокойно. Но ведь я уже знаю, как было. Я уже побывала там, на вершине Арарата. И теперь здесь, внизу, мне не может быть хорошо и дома. Я заслужила. Только жду: вернется ли благодать. Сначала я пытаюсь принудить ее вернуться. Но потом понимаю, как это нелепо и смешно, и прекращаю…

Я знаю теперь, почему временами теряю способность летать. И знаю, что снова стану летать только тогда, когда оторвусь от земной жизни, ее иллюзий и суеты, от страха перед болезнью и смертью. Не полет это будет, а вознесение ввысь, в ту даль, в ту музыку, где то, что мне казалось полетом, будет бесконечным, не прервется более, не потребует ни отдыха, ни посадки. Только как много еще нужно до этого приобрести и утратить душе. Как ей еще учиться, как очищаться. Сможет ли? Успеет ли?..

Господи, не дай мгновенью перестать быть бесконечностью и вернуться в то время, которое умеет течь, проходить, бежать или мчаться, но не умеет останавливаться, даже когда его просят: остановись, остановись!..

Ведь то, что изливается из картин Микеланджело, или возносится мелодией древних армянских песнопений, или рождается в наших душах, когда глаза смотрят в глаза, или волнуется сейчас во мне и рвется в небеса не молниями, а лучами, не греметь, а струиться, – это же не на время, оно навсегда…

Мне хочется стать на колени. Хочется кланяться; хочется молиться, распростершись на земле. Есть что-то сладостное в этом осознании своей крошечности, ничтожности песчинки, носящей мое имя, перед Тем огромным и бесконечным. Мне хочется еще больше умалить себя, стать ничем, пылью, молекулой, пустотой перед Тем Бесконечным; чтобы не было меня, а было бы Оно только, а от меня осталась лишь Молитва, только нитка, тянущаяся Туда, только любовь… Может быть, те, кто смог перестать быть собой, совсем перестать быть собой, перелиться в То бесконечное, – может быть, они и есть нищие духом…

Царь Соломон сказал нам, людям, когда-то: «В каждом из вас Вселенная. Погрузите ум в сердце, спрашивайте свое сердце, слушайте через свою любовь. Блаженны знающие язык Бога»[16].

Помоги мне постичь язык Твой, Господи!..

Это такое счастье, что есть на свете море и небо, тепло и солнце, горы и дороги, трава и деревья, стрекозы и муравьи, тропки и тропинки, осенние листья, весенние цветы, безлюдные склоны, где нет ничего, кроме тишины, а тишина есть Бог.

И какое счастье, что можно просто так бродить и гулять здесь, в Раю, выбирая ту дорожку, которая больше понравилась, предпочитая крутые и пологие тропки солидным лестницам с каменными перилами, сбегая по этим тропкам прямо в твои ласкающие объятия, полные нежности, детства, любви!..

Господи, спасибо за каждый прожитый день! Спасибо за День сегодняшний. Спасибо, что дал причаститься Вечности. Спасибо за Безмолвие и Тишину. Спасибо за радость веселого бега и лазания по тропкам. Спасибо за чередование легкой радости и молитвенного раздумья. Спасибо, что крохотные стрекозки и вечное Небо оказались одним.

Помоги нам постичь Твой язык, Господи!

Глава 5. Соль

Предчувствиям не верю и примет

Я не боюсь. Ни клеветы, ни яда

Я не бегу. На свете смерти нет.

Бессмертны все. Бессмертно все. Не надо

Бояться смерти ни в семнадцать лет,

Ни в семьдесят. Есть только явь и свет,

Ни тьмы, ни смерти нет на этом свете.

Мы все уже на берегу морском,

И я из тех, кто выбирает сети,

Когда идет бессмертье косяком.

‹…›