Октава - Полина Брейтер

И снова входим мы в воду, как когда-то на одесском пляже. И я вижу тебя, и вижу твои глаза, твои руки, тянущиеся к моим. И между нами – наше Наше. Оно между нами, и в нас, и вокруг нас. Оно обнимает нас и принимает нас в себя. И вода морская становится иной. И песок, и даже жара… Родной мой, возьми меня отсюда. Как я по тебе соскучилась…

…Мы с тобой в храме в толпе экскурсантов. Мы стоим в этой толпе и слушаем говорок молоденькой экскурсоводши. Она трещит о нас, современных людях, которые не разделяют религиозные заблуждения Феофана Грека, но восхищаются его искусством. А мы смотрим, и глаза наши видят, и мне кажется, что вот сейчас начнут литься слезы, Божьи слезы. И мы знаем, что души наши – Оттуда. И что сейчас они – Дома, где душа Феофана Грека, и Дионисия, и Рублева, и что наши души – братья, что они родственны, близки, любимы и желанны, потому что Божьи, Божьи, Божьи…

Девочка говорит: «Есть два вида света. Свет материальный и свет духовный. Свет духовный древними мастерами изображается…» А в это время свет духовный льется и струится с этих фресок. И это единый Свет, Свет Божий, Свет тех святых, мучеников, столпников, которые изображены на стенах, свет самого Феофана и наш с тобой свет, свет видящих, вбирающих это…

Я знаю, я верю, что Бог водил рукой Феофана, сам расписывал для людей эти стены рукой Феофана. Не может земная рука так знать об этом Духовном Свете, это Бог сжалился, смилостивился над людьми. Люди просят его: «Явись, Господи, покажись». И он показался этим Светом фресок Феофана. Как же не увидеть Его? А увидев, как же поверить, что это дело мастера, человека?

Девочка-экскурсовод рассказывает, что некоторым людям за их великие подвиги и муки, совершенные и принятые в честь Господа, Он являлся уже здесь, на земле. Слушать это грустно и обидно, тем более что слышу я такое не впервые и не только от девочек-экскурсоводов. Получается, что Бог то ли оплачивает муки и подвиги, совершенные для Него, то есть вроде бы жаждет мук человека, то ли из жалости являет Себя страстотерпцу как милостыню. А ведь это не так. Все совсем иначе. Многие стремятся к Богу. Многие хотели бы зреть Его. Но немногим по силам этот путь. Одни проходят шаг и останавливаются перед искушениями и соблазнами мирской жизни, для других это только вкусная закуска к мирской еде, третьи боятся лишений или страданий и останавливаются. Но есть люди, которые в любви к Богу, в стремлении к Нему так искренни, так глубоки, настолько этому и только этому следуют в своем земном существовании, что они не могут и не хотят останавливаться ни перед соблазнами, ни перед лишениями, ни перед страданиями. Они совершают то, что люди обыкновенно зовут подвигами, но что для них – не подвиг, а Путь к Господу, любовь к Нему. Они терпят то, что люди зовут лишениями и муками, бедные люди, непонимающие люди, люди, видящие только внешнюю сторону, люди, для которых сокрыта суть. И они верят, что Господь явился человеку за то, что он просидел столько-то лет на столбе или на дереве. Им даже не хочется задуматься, почему тот человек так странно себя вел и достаточно ли посидеть на столбе, чтобы тебя возлюбил Господь. Они видят тело, сидящее на столбе. И больше ничего.

Но если это так, если в столпнике люди видят только столб и человека на нем, если во фресках о столпниках они объясняют друг другу, что свет духовный Феофан Грек изображает то в виде искорок на руках, то как-то там еще, если, поднимаясь по ступеням храма, где все дышит Вечностью и Тишиной, они шутят о выносливости людей старины, поднимавшихся по таким неудобным лестницам, если… список можно продолжать долго-долго, то… страшно додумывать. Но ведь не можем же мы из солидарности с теми людьми не видеть Бога во фресках в храмах, в природе. А если мы видим, а они нет, то, значит, и мы пользуемся какими-то привилегиями? Как же быть? Как нам быть в своем Монастыре, в нашем Доме, где Бах и Моцарт, Феофан Грек и Дионисий, русские церкви и готические костелы, где Бог, Бог, Бог. Как нам быть там, не бросая этих людей, не обижая их отстраненностью, помогая им, – да, если можно, помогая. Что это – вина, заслуга или дар, что у нас есть наш Дом, то есть наш Монастырь, а у них нет? Мы не можем впускать их в наш Дом – во-первых, потому, что они сами не захотят туда и не смогут там жить, во-вторых, потому, что Дом – там, а они здесь. И приблизить к ним Дом – значит убить его, уничтожить. А те, кто могут жить в нашем Доме или хотя бы приходить в гости, те ведь и так живут и приходят. Но тех, кто не может, – их всегда будет много, всегда…

Как странно, как нереально совмещается несовмещаемое. Реальность моего сегодняшнего, твоего вчерашнего, нашего вневременного.

Я иду с урока, а она поджидает меня у ворот. Ты со мной, но она не видит тебя. Мы гуляем втроем, а она не знает об этом, думает, что только вдвоем мы с нею. Тихо вокруг, взволнованно, но спокойно. Начинают сгущаться сумерки – самое оголенное, самое выразительное время суток, немножко тревожное, волнующее, торжественное. Мы идем по улице, по которой шли когда-то вдвоем с тобою. Мы идем навстречу той церкви, которую видели когда-то с тобой, мимо книжного магазина и кинотеатра, где мы когда-то решали, не пойти ли на «Пармскую обитель». Мы идем навстречу церкви. В небе еще есть солнце, но солнце это, уже не видное людям, только ощущается, только чувствуется. Церковные купола тоже не видят солнца, но ощущают его в воздухе и молча дарят нам свой колокольный звон. И мы все, все трое, видим и слышим это, и все замолкаем, и все живем этим и в этом, и знаем, что восприняли это одновременно. Молча идем мы навстречу церкви, молча обходим ее со всех сторон, молча заходим во все соседние с ней дворики. Невидимое солнце освещает и освящает дома. И