Октава - Полина Брейтер

⁂

В нашей комнате лютневая музыка, а за окошком нашего купе – осень. У нас тоже. Мы – вне Времени. Но как-то переплелись несколько времен. Наша лютневая ночь в небе нашей любви. Прогулки нашей осенней бессловесности. Движущийся поезд и неподвижность слышимой Тишины… Мы едем в Петербург. Мы слышим Средние века. Мы в древней Армении. Мы в Одессе начала века. Мы в Бруклине. Мы в Италии. Мы в Осени. Мы в отпуске. Мы в бессловесности нашей любви…

Утро началось пасмурным небом. Это за окошком. А у нас оно началось Бердяевым. Мы читаем всего с полстранички. Радуемся и размышляем вместе с ним о Боге, который не есть сила и власть, и даже не есть бытие… Нам захотелось музыки. Мы приглашаем Моцарта. И сразу выглянуло и засияло солнышко, очистилось и заголубело небо, размышления наши стали казаться тяжелыми и неуклюжими, а Бог – не сила, не власть, и даже не Бытие, а свет и радость, парение в бесконечности, а может быть, и сама бесконечность, но не страшная, не далекая, а родная и близкая, как мамины руки; Бог – не судия, а любящий и любимый – наполняет собой нашу комнату, и нас с тобой, и наш двор, и пляж за окном, и желтеющие деревья, и заголубевшее небо. И хочется гулять, хочется к морю, хочется туда – в наши уединенные прогулки.

Что делается сейчас с нами? Где мы? Где время? Было ли начало у этой Тиши, будет ли конец?

Этот куст, у которого, завороженная, я опускаюсь на землю, или нет, мягко плавно воспаряю на землю, прекрасный, молящийся всеми своими желтыми и красными листочками, этот куст – не Бог, он Божье творенье, как ты да я, и я молчу у этого куста, не мешаю его молитве, – понимаешь, понимаешь, любимый?..

Мы только что искупались в море. Мы шли к нему с самого утра, с самого первого утреннего лучика знали, что придем к нему, но не знали, примет ли оно нас. Оно приняло.

Мы купались одни. На пляже несколько человек гуляющих. Но в воде никого. Только море и мы в нем. И оно принимает нас. И обжигает собою, потому что вода холодная. Я распахиваю руки и обнимаю его. И снова оно принимает и обнимает меня. Оно впускает меня в себя…

И вот теперь я сижу на земле у куста. А в теле моем струится что-то горячее. И хотя я знаю, что сказали бы мне врачи, но что мне за дело до врачей, когда все мое «я» знает, что это море струится во мне, продолжая обжигать меня собою. И радуюсь ему, и зову его, и хочу, чтоб внутри навсегда осталось это горячее, слегка пекущее струение холодного моря во мне, сидящей на земле под осенним кустом, впустившей в себя Тишь. А вокруг меня небо. И зеленая, все еще зеленая трава. И как странно, что горячие струи моря во мне нисколько не нарушают Тишины и Покоя. Господи, какая молитва – этот наш сегодняшний день, наша прогулка, купанье…

⁂

Мне кажется, что ты не прилетал ко мне так долго – две или три жизни. И за это время много чего сделалось внутри нас. Вот так когда-нибудь встретимся мы после моей смерти. И сразу прильнем друг к другу, и сиротство уйдет… А почему мне так кажется, почему? Событий было не много, да и внутри нет переполненности… У меня такое ощущение, что где-то глубоко-глубоко во мне происходит нечто большое и важное, но это так глубоко, что я и сама не только не знаю, что это, но и не всегда ощущаю процесс…

⁂

…У нас снег сыплет хлопьями, и я люблю тебя!

В комнате царствует музыка Моцарта, она уносит нас в высь светлую, в высь чистоты и безгрешности. И в этой выси парит нежная моя любовь, легкая, как снежинки, что летят за окном, лохматые и большие.

Черные птицы пролетели сквозь белый полет снега, ни капельки не нарушив белизны, а лишь подчеркнув ее собою.

Белые чайки летят, смешиваясь с белым снегом, еще больше оживляя его своим лётом.

У нас праздник. У нас празднично тихо, светло, торжественно.

Не могу оторваться от снега за окном. Не могу унять волнения: эта домашняя детская сказка и беспредельный космический простор одновременно, и это – нам. За что? Почему? Наверное, все-таки за нашу любовь, за то, что я люблю тебя.

Мы идем тихонько, а вокруг нас – зимняя сказка. Начинает смеркаться, и все одето в тайну. Мы в этой тайне. Идем, глядим по сторонам и держимся за руки. В руках у нас яблоки (значит, и мы – как все: с покупками), хорошо бы купить новогодние подарки; мы покупаем, но тайна и сказка не прекращаются, и Тишина не нарушается. И нам все равно, придет ли к нам кто-нибудь, даже лучше, если придет. Потому что никто и ничто не нарушит света и радости, нежности и тишины нашего праздника. И хочется всех одарить светом и радостью, чтобы и им было хорошо и празднично…

Хорошо, светло и тихо. Высоко и дома. Все растворено и нежно, спокойно и светло, молитвенно и тихо. Хорошо. Это не праздник, а то, что лучше праздника. Не молитва, а то, что может быть долго-долго. Но и молитва тоже. Потому что не всегда одинаково. То безусильно напряженно, то больше безусильно, чем напряженно, а то – экстаз. И он напряжен. Он высок и прекрасен. Я молюсь ему и благословляю его. Но в экстазе нельзя быть долго. Душа не выдерживает. Она устает…

И приходит прекрасное, блаженное думанье-недуманье, размышление, но не мыслями, а всем существом своим, то странное и волшебное (медитативное) состояние, возможное только в тишине и уединении, только вне дел и суеты, то состояние отрешенности, небытия, не здесь бытия, иного бытия, при котором проступает суть вещей и явлений, делаются открытия, при котором ты ни о чем не думаешь и в то же время думаешь обо всем. И, вольные, бестелесные, эти размышления незаметно сменяются такой же бестелесной молитвой, которая переливается в полугрезу-полусон; и в этом полусне происходит что-то такое светлое, такое небесное, что ты сам не знаешь, когда ты взлетел – еще в полусне или