Октава - Полина Брейтер

Тихо-тихо. Тишина внутри, даже оцепенение какое-то. Это потому что тишина все же двойная: и от хорошего, и от плохого. От нашей Тишины, от безмолвия нашего – и от болезни, которая во мне гнилая какая-то. Я к тебе щекой, можно? Руку твою к своей щеке, хорошо? И ты мне тихонечко что-нибудь расскажешь.

Ты рассказываешь о белых ночах. И в мою тишину сразу входят белые ночи. Я знаю белые ночи, знаю. Вот же они со мной. Ленинградские, где впервые узнала их и полюбила. Карельские, где собираю ландыши, на одном из крохотных островов то ли в Кончезере, то ли в Ушкозере, когда мы отдыхали в деревеньке Косалме, что неподалеку от Петрозаводска. Впервые вижу, как они растут, и не жалею рвать их из земли почему-то, а радуюсь им и наивно думаю, что и они мне радуются тоже. А потом Соловки. Всю белую ночь напролет катаемся в лодке по каналам и озерам, варим картошку и чай на костре, плывем назад, возвращаясь на турбазу – Соловецкий кремль. Начинается восход солнца. Рассвета, конечно, нет, но солнце прячется на какое-то время, а потом восходит. И мы, завороженные, сидим в лодке и смотрим, как два солнца (одно в небе, другое – отражение в зеркале, которое люди называют водой) поднимаются торжественно и тихо, и освещают весь Божий мир, и заливают его своим Сиянием и Светом. И все наполняется волшебством и тайной: березы, кусты, трава, вода – неподвижная, серебристая. А мы глядим на это, не зная, где же настоящее, а где отражение. И догадываемся: там, где больше сияния, больше волшебства, больше света чудесного, – там отражение…

Нет, ты не будешь мучиться от невозможности рассказать мне о наших святых белых ночах. Я их всей собой принимаю, тобой в те ночи вхожу, тобой и с тобой. Конечно, белая ночь – это наше наше. Светлое, сияющее, но неяркое, изнутри светлое, без источника света светлое. И тишина. И безмолвие. И покой. И молчание. И молитва. Конечно, конечно. Наш Скит, наш Дом – он всегда в Белой ночи, конечно.

Но… Мы жили тогда на турбазе, на территории Соловецкого монастыря. Мы знали и помнили, что это был монастырь, куда ссылали неугодных и провинившихся монахов, а потом, после революции, – Соловецкий лагерь особого назначения – СЛОН. Мы видели гэпэушные звезды на потолках, слушали «подпольные» рассказы экскурсоводов о наказаниях «комарики» (а что такое соловецкие комары, мы испытали на себе, – но ведь мы были защищены сетками, репеллентами и прочими возможными средствами), о смертных пытках муравейниками, когда за одну белую ночь муравьи успевали полностью съесть человека до косточек, о научных лагерных разработках и беспределе бандитов-уголовников и бандитов в погонах.

И это нужно каким-то образом сочетать?

⁂

У меня какой-то полубред-полудрема. Это внутри меня что-то так живет странно: и дремлет, и в то же время живет, да не как в жизни и не как во сне, а как во время болезни. Так у героев Достоевского бывало, да и у всех так, наверное, при болезни – такое странное, немножко даже приятное, причудливое нереально-реальное состояние… Музыка журчит-журчит куда-то в бесконечность, и все слова вытекают. Их мно-ого…

Иду по Кишиневу и тоскую по тебе. Это тоже сон, и события его не имеют никакого значения. Мне снится тоска. Снится тоска по тебе.

А ведь сон-то был совсем о другом, и он был о страшном. Но все страшное прошло, осталось в нем, я его не помню. Я помню только то, что осталось навечно. Молчание с тобой. Мы плывем, обнявшись, плывем по воде или по воздуху, или по музыке Моцарта, парим в этой музыке, пока тела наши лежат на воде в море. Мы не шевелимся или почти не шевелимся, мы просто зависли и висим в воде, как висели бы, зависнув в воздухе. Что под нами – воздух или вода? Мы сидим, глядя вдаль, и перед нами Черное или Красное море, или Атлантический океан, или армянские горы, а может быть, Альпы. И мы летаем над ними. Что под нами – воздух, горы, вода? Мы летим, обнявшись. Прикосновения наши так тонки, так бестелесны, как прикосновение солнечного сентябрьского тепла, так же мягки, нежны, неприметны, ласковы. Прикосновения без касания. Растворенность телесного. Растворенность размышлений и дум… Вокруг нас – как бывает на рассвете: нежно, мягко, неярко…

Как я ждала вот такой любви, как наша, как жаждала именно такой любви. Ведь не думала, что это может осуществиться, не могла надеяться, потому что слишком уж было бы хорошо, – а ждала, как сказку, как мечту…

В последнее время так часто я ощущаю, что душа утомляется от горнего напряжения и от усталости задремывает. Она задремывает там, в горнем Доме, в нашей Обители. И надеется и хочет проснуться там же, но, чувствуя этот горний воздух в себе и вокруг себя, ощущая его, радуясь ему, она не может не задремать, ей нужен отдых чаще, чем раньше. Болезнь… Слабость… Но ведь усталая душа не спускается вниз, она отдыхает там… Вот и сейчас. Мне хочется спать, недомогание и слабость не покидают меня. Но в то же время во мне есть и живет все наше – Свет, высота, прозрачность и нежность. Да, вся я утомлена и обессилена. И все это живет во мне сквозь утомление, сквозь слабость, и просит дать ему отдохнуть… Конечно, я не буду сопротивляться. Я постелю нашу звездную постель и лягу. И тихое задремывание, засыпание будет тоже то ли сном, то ли полетом… Так бывало уже. И в душе – свет…

Мы с тобой хорошо живем. Не вместе, не вдвоем, а единым существом, единой жизнью. Я не просто живу с тобою, хотя и это правда, потому что я много, почти непрерывно разговариваю с тобой. Стоит нам остаться одним, и я начинаю лепетать словами и предложениями или без слов и предложений. Безостановочно. И обо всем. И все-таки не это определяет нашу жизнь. А то, что я – это не я, а мы. Что, живя, я живу с тобой, внутри меня растворенным. И я – это существо, из нас двоих слитое. И когда я не разговариваю с тобой, даже когда сознание мое отвлекается, я все равно не есть что-то отдельное, а мы, мы с тобой, наше ты-я-существо, понимаешь?

Мы сплавились, переплавились, и нет теперь ни тебя, ни меня, а только наш