Октава - Полина Брейтер

сплав. И я не знаю, не помню, рассказывала ли я тебе или ты сам знаешь, каким родным существом, каким родственным человеком, братом, ощутила я Григора Нарекаци, прочитав наугад несколько разных страниц его «Скорбных песнопений». Как печально и радостно было узнавать тебя в другом нашем брате, живущем гораздо ближе к нам и во времени, и в пространстве, – в Бердяеве, больше похожем на тебя внешне, то есть на твою половинку нашего сплава. Рассказывала или ты сам знаешь?

Лежать неподвижно, молясь бессловесной молитвой, принимая ласку Света, слыша музыку Баха, улетать, не двигаясь с места, улетать… не как птицы летают, которые все же работают, делают полет, совершают усилия. А как облака плывут в небе. Божьей волей, желанием Бога… Хорошо, что человек не умеет летать по своему желанию. Хорошо, что летание – Божья ласка, Божий подарок. Хорошо, что я сейчас не умею летать, а раньше летала. Хорошо, что буду еще когда-нибудь непременно, вот только не знаю – до смерти или после. Хорошо, что такое нежное, такое не синее, а нежно-нежно-голубое небо сегодня. Хорошо, что Молитва живет бессловесная, бесплотная, непроявленная. Хорошо, хорошо, хорошо…

…Это ты подарил, мой любимый. Ты – брат, возлюбленный, друг, учитель, ведущий. Ты – моя жизнь, мой воздух, моя душа, мое сердце. Ты родил меня для Бога и Бога во мне. Ты даришь стихи и любовь, тишину и праздник. Ты сотворил для меня Праздник как раз такой, каким он должен быть в нашем Доме, – религиозный светлый Праздник с весельем и молитвой, с любовью и нежностью, без суеты, без суетности, без красного, без потного, без жирной пищи и горячительных напитков, с нектаром, с росой розовых лепестков, ландышевых колокольчиков, с Моцартом, Пушкиным, Бахом и всеми любящими, всеми любимыми, всеми молящимися на свете, с белой ночью и с белой Церковью, с некасаемой лаской, с ласковой нежностью, с улыбающимся молящимся Богом… Господи, а как же молится Бог…

Вокруг меня невидимое поле, оболочка, шатер, монастырь, Дом. Воздух насыщен тобой, нами, твоей любовью, нежностью и молитвой. Как если бы ты прилетел, обнял, не прикасаясь, и, взяв за руку, улетел бы со мною. И ангелы пели бы бессловесную песню. И вот так и летели бы мы долго-долго, раскинувшись в небе, молча глядя в глаза друг другу, улыбаясь. И никуда не надо спешить. И никуда нельзя опоздать. Времени нет. Есть Вечность. А дух не захватывает. И не страшно, а просто блаженно – дома, дома, у себя в гнездышке, в своем гнезде. Дома. Как хорошо. Так можно долго. Так можно всегда…

Возьми меня к себе, любимый! Возьми меня! Я не хочу, не могу отдельно. Возьми меня к себе…

Глава 6. Ля

И это снилось мне, и это снится мне,

И это мне еще когда-нибудь приснится,

И повторится все, и все довоплотится,

И вам приснится все, что видел я во сне.

‹…›

Не надо мне числа: я был, и есмь, и буду,

Жизнь – чудо из чудес, и на колени чуду

Один, как сирота, я сам себя кладу…

Арсений Тарковский

Теперь ты знаешь – мы, как анемоны,

сомкнуться можем в предвечерний час,

вобрав в себя все то, что день принес,

и вновь раскрыться, новый день встречая.

Райнер Мария Рильке[18]

Как мне хочется хоть на несколько минут увидеть своего мальчишку. Вот такого, каким я увидела его впервые, – смешного и смешливого симпатичного ребенка, готового радоваться, играть, дурачиться, веселиться. Ему было уже двенадцать, хотя казалось, что не больше десяти. И еще казалось, что он счастливый и беззаботный, да он и был беззаботным и потому, наверное, чувствовал себя счастливым. Будто не остался в городе без отца и без матери, совсем один. Самый близкий человек – руководительница драмкружка, который он посещал какое-то время. Да еще я – которую эта самая руководительница попросила приютить мальчика у себя на несколько дней, пока что-нибудь да решится с ним.

Приютила. На всю жизнь. На всю его жизнь. Она оказалась короче моей. И вот теперь скучаю по нему.

Когда-то мы шутили, что ему придется хоронить меня, а он шутливо отказывался, говорил: «Как-нибудь увильну». И увильнул. Хотя чувство нашего единства меня не обмануло. Мы оба всегда знали, что будем вместе до конца. «Вот только до чьего конца?» – спрашивал он лукаво. «До моего, конечно, я же старше». Это я отвечала без всякого лукавства. Глупая была. Знала же своего насмешника. Никогда не придерживался ни правил, ни очереди. И когда он успел вырасти?.. Вот только что хвастал, что три книжки прочел. Хотел доставить мне удовольствие: читает же, как я и хотела. Только разве же это достижение – три книжки за три месяца!

Оглянуться не успела, и вот он уже их запоем – книжки. И музыка. От чего угодно готов был отказаться, только бы поехать в оперный театр или на концерт классической музыки в филармонию.

И еще раз оглянуться не успела – а он уже со мной о самом серьезном, о самом важном разговаривает. И не просто вопросы задает. Размышляет. И не как маленький со взрослым, а на равных. Вот только насмешничать не переставал – ни в каком возрасте.

Говорю ему о чем-нибудь из главного, волнуюсь, радуюсь, а он: «В этом же нет ничего нового». Он называет это по-разному: «банально», «все знают», «не ново», но суть-то одна. И никак не возразить ему, потому что действительно не ново. Ну разве что сказать: оно и не должно быть новым. (Так я и говорю.) Сержусь на него:

– Не умеешь ты открывать Америку, – уверена, что умеет, но я же сержусь на него. – Не можешь проснуться от озарения, от вспышки, от охватившего тебя знания, от радости всем существом понять, почувствовать, постичь то, что вчера просто знал разумом, просто помнил, не вдумываясь, не углубляясь.

И опять я несправедлива к нему. Он очень это умеет. Но он смеется надо мной, и я продолжаю гневно:

– Это страшно, это плохо и опасно для человека. Человек должен уметь совершать открытия. Человеку необходимо, чтобы с ним случались озарения, иначе нельзя. Иначе душа его не сможет расти, или рост этот будет пределен либо очень затруднен.