Октава - Полина Брейтер

Где-то в глубине глаз рождаются лучи бесконечности, где-то в глубине глаз, глядящих в другие глаза. И в лютневом небе. И в нежности пальцев. И в том экстазе, что только внутри, без движений, без звуков. И в моцартовских шалостях… Бог умеет шутить, дурачиться и смеяться. Бог умеет быть счастливым. Я не знала, я только теперь узнала это.

Закрыть глаза и полететь. Вот он – Космос. Выше, еще, еще выше. Там еще чище, там еще светлей горний воздух.

Приходит нечто, какое-то состояние, при котором разрешаются все проблемы, при котором знаешь всё – ответы на все вопросы, все «как совместить», «как жить», все «как?», «зачем?», «почему?». И это знание – вне слов. Оно больше и глубже слов. Просто знаешь, что знаешь. Душа знает. Ей все ясно. И все вступает в гармонию. А потом это нечто уходит. И тогда пытаешься вместить то знание в мысли и слова. Но они только убивают знание… И когда оно является снова, то снова нет ни мыслей, ни слов. Да и не надо… Любовь родила в свое время вопросы. Любовь и ответит на них.

Жизнь может быть освященной, залитой Светом. Тогда, под этим Светом, все становится чистым, высоким, святым – и еда, и болезни, и испражнения, и даже работа других для тебя (или твоя для других – это одно и то же).

В первые дни после Встречи, после Церкви, возвратившись в Одессу, я именно это и ощущала, и радовалась этому, и говорила об этом с друзьями, как о величайшем открытии, Даре, Блаженстве. Не помню слова, которыми рассказывала об этом, но помню, что суть была в том, что святость залила мир, и наполнила собой все, и очистила все, и все стало святым. Что грязь, мусор, свалка, туалет, любая пакость – и та не кажется мне отвратительной, потому что и она залита этой святостью… Помню, что удивлялась, радовалась и смущалась тогда оттого, что, сидя в туалете, могла молиться или думать о самом высоком. И что сам этот процесс туалетный, который всегда был мне отвратителен, сейчас тоже казался очищенным…

⁂

Я снова плохая – больная и тяжелая, а потому тоскую и нервничаю. Нервничаю и жалею сама себя так, что ничего не замечаю вокруг, не замечаю даже, когда гостья приходит ко мне и садится на краешек кровати. Я радуюсь ей. И радуюсь, что пришла не сегодняшняя, уверенная в себе и готовая учить, вещать и советовать, а та, из прошлого, – ищущая и растерянная. В той было так много боли и нервности, так много жажды добра, справедливости, любви и самоотдачи. Какие-то необычные состояния случались тогда с нею. Она несла в себе заряд нервных вибраций, и это создавало суету в ее тяжелой жизни. И не было ей ни остановки, ни передышки, ни отдыха. Она могла бы летать, но не летала. Мы говорили с ней так хорошо и всегда о Главном. Она говорила, что не верит в Бога, хотя всем существом своим знает, что Он есть. Она говорила, что живет в Его присутствии. Она говорила, что задыхается. И я видела, что это правда. Я знала (или мне казалось, что я знаю), что было ей нужно. Ей нужно было научиться такому состоянию, когда ничего не надо, потому что все есть и все есть Бог. Тогда она стала бы счастливой, светлой, гармоничной. Ее нужно было высветлить. И я поила ее своим молоком, которого было у меня много. Не знаю, пила она тогда его или нет, не знаю, что она тогда пила. Но мне казалось, что я вливаю в нее это молоко. А оно небесное, не жидкое, не телесное. Оно – свет, прозрачные струи, потоки нашего Света.

И вот она опять пришла ко мне, – значит, ей опять нужна моя помощь. И опять, как тогда, я хочу помочь ей. Я знаю (или мне кажется, что знаю), что ей сейчас нужно. Ей нужно дать Тишину, Свет и Покой. Пытаюсь поить ее нашим Светом. И, как только начинаю поить ее, он и ко мне возвращается. Исчезают тоска, нервность, недовольство. Появляются Дом, Молитва, Бог. Мне кажется, что мы сейчас полетим. Но нет, мы не можем полететь, потому что в этот момент она совсем не хочет летать, да и не можем мы взлететь вместе. Разные полеты у нас. Мы можем только издали смотреть друг на друга. Быть в жизнях друг друга. Никогда я не забываю о ней. И она обо мне сказала: «Человек, без постоянной памяти о котором я не смогла бы справляться с наиболее трудным в моем ежедневье». И добавила: «С моим вечным люблю, спасибо». Я так же могу сказать о ней: «С моим вечным люблю и спасибо». Но вместе идти и вместе летать мы не можем. Можем только любить. Издали. Заочно. Но не переставая…

Гостья уходит. А Тишина и Молитвенность растут. Они выливаются в то состояние, которое я называю экстазом, только экстазом внутренним, без движений, без звуков, без действий. Неподвижным, устремленным вглубь и вверх… Как нужна сейчас музыка! И она приходит. Поет и молится внутри меня тишина, поет и молится любовь, поет и молится все мое существо. И тянется в бесконечность, которая уже есть, уже раскрылась внутри меня. Кажется, я сейчас взлечу. Как же мне хотелось, как все время хотелось летать, а полет не рождался. Вот, значит, чего не хватало мне для полета. Нужно было начать поить другого. Отдавая свой Свет, мы находим Полет. Господи, спасибо, что учишь меня, спасибо, что учишь. Я ведь и раньше знала, что больше всех мы должны быть благодарны тем, кто пьет нас, берет нас. Пусть они берут меня! Пусть они берут Тебя всюду и во мне. Какое это блаженство – поить жаждущего. И за это блаженство еще и вознаграждение или просто подарок – этот полет, такой долгожданный, такой желанный. Ведь на свете нет большего счастья, чем счастье летать. Господи, сохрани мне это состояние. Научи меня жить в полете, не нуждаясь в отдыхе, не опускаясь на землю. Научи, протяни меня до бесконечности. Чтобы я касалась одновременно Тебя и тех, кто жаждет моего молока. Пошли мне жаждущих, Отче.

Дарить. Дарить бесконечное, несказанное, неугасаемое. Дарить. И потом, раз начав, дарить и дарить бесконечно, беспрерывно. Всегда. Всю жизнь. Все жизни. Чтобы каждый шаг, каждый поступок, вдох, взгляд были дарением, каждая мысль, каждый жест, каждая улыбка, каждая слезинка, и все молитвы,