Октава - Полина Брейтер

нечем дышать. Умереть хорошо. Умирать тяжко. Я давно поняла это, когда лет тридцать назад мучился, умирая, мой учитель. А потом он умер. И мы его хоронили. И лицо у него было просветленное и прекрасное, хотя глаза и были закрыты. И я поняла, что ему сейчас хорошо и светло. Не потому, что ушла боль наконец-то. А потому, что он сам ушел от боли, от страхов, от суеты и обид, от ссор и несправедливостей. Туда ушел. И там хорошо ему. Умирать было страшно, и больно, и тяжело. Умереть – прекрасно. Светло и спокойно.

Мне снится, что я засыпаю, что сплю. И в этом сне во сне я сплю без бреда, без сновидений.

⁂

…Как спокойно, доверчиво-радостно живет воробей на ветках куста, сроднившись с ним, став его частью, хоть и может улететь каждое мгновенье. Как он светел и гармоничен. В каком согласии живет с кустом и небом, морем и землей. Молча любуюсь, – нет, люблю склоны-луга, покрытые зеленой травой и желтыми цветочками. Эти цветы живут такой полной жизнью, что человечья суета рядом с ними – просто копошенье без смысла и оправдания. Но их полнота – иных миров, иных измерений. И опять – согласие с Целым, частью которого они являются. Их неподвижная насыщенность… чем? Молитвой? Растворением себя в Целом? Ах, не знаю, они такие маленькие, просто луговые цветы… Брожу, наполненная и переполняемая всем этим, не умея ни справиться с ним, ни выразить его, шепчу какие-то разные строчки, которые не хотят складываться в стихи: «…растворившись друг в друге, стали частью лесной тишины…», «не словами, а запахом трав луговых…». Но все это грубо, грубо, и я умолкаю, и молча показываю все это тебе, и дарю тебе это…

Что-то свершилось, состоялось. У меня об этом бормоталось сегодня разное. О том, что путь вроде бы закончен. Мы пришли, любимый. И оказалось, что начинается новое. Может быть, мы опять родились с тобою? И начали новую, следующую жизнь? Но откуда музыка Моцарта знает об этом? И почему никто другой не знает так полно, как она? Зато она – каждой ноткой? И почему я, зная об этом все, в то же время не могу рассказать о нем ни тебе, ни себе, ни кому-нибудь еще, кроме Моцарта?

⁂

И опять он пришел ко мне, мой выросший и повзрослевший мальчишка. Такой же озорник и насмешник, как в свои двенадцать и четырнадцать, но весь светлый, просветленный, весь наполненный любовью неизвестно к кому, абстрактной любовью. Впрочем, почему же неизвестно к кому. Это же он Моцартом просветлен, в него влюблен, им светится. И я радуюсь тому, как хорошо и светло он о нем говорит, ведь совсем недавно по-настоящему услышал его музыку.

Звучит Четвертый соль-минорный квинтет. Воздушный, легкий свет приносит и дарит нам Моцарт. Ясный, целомудренный, не ведающий о грехе.

– Я хочу с вами как можно больше быть сейчас.

Он говорит это, волнуясь, и я понимаю, что дело не в моей болезни, не в страхе потерять меня. «Конечно, малыш», – говорю я мысленно, но не произношу этого вслух, а улыбаюсь только.

– Я хочу с вами слушать Моцарта. Как я его люблю!

И на мою радость, что полюбил Моцарта, огорченное:

– Да вы не услышали. Я сказал, что хочу его – с вами – слушать.

Услышала, малыш, услышала. Давно уже слышу…

⁂

Нежное и нежаркое утреннее небо. Голос музыки Моцарта, голос бессловесной молитвы. Он нежно качает мой сон на рассвете, утешая, баюкая и лаская. Море спокойное и тихое. Горы входят в меня своим Покоем и Молчанием. Или просто кто-то включил Тишину, успокаивая, жалея… Как тогда…

Тот день сперва показался мне таким страшным, что я и не надеялась пережить его. Но очень скоро чувство горя и безысходности сменилось чем-то иным, светлым, странно похожим на то, что бывает во время уединенной молитвы, если тебе кажется, что молитва эта услышана. Был ли ты рядом со мною в то время, любимый? Ведь для тебя это было, может быть, самое трудное время – время перехода.

Когда мне принесли страшную весть, я сначала заплакала. Плакала – и удивлялась, потому что Светом на меня веяло. Но тогда – отчего же слезы; а если горюю, то почему такой Свет?

И я шла медленно и долго, возвращаясь домой с работы по самым тихим и безлюдным улицам, растворяясь в прекрасном и величественном чуде, которое, я знала, произошло с тобою, а значит, и с нами. Потому что вот ведь ты уже ступил и пошел по воздуху как по тверди, и, сбросив подробности, остался сутью, духом, душой…

Мой мальчишка ужасно испугался тогда за меня. Он пришел ко мне такой растерянный и беспомощный, что было непонятно, кто же кого будет поддерживать и утешать. Хорошо еще, что он не пытался говорить какие-то слова, а просто был рядом со мною, ставил пластинки с Бахом, смотрел внимательно, говорил о пустяках. А потом вдруг неожиданно сказал: «Он здесь. Вы видите? Он здесь. И он всегда здесь будет».

А через много лет мой измученный болезнью постаревший мальчишка умирал в больничной палате. Он рассказывал мне, что уже попрощался с сыном и дочерью, а потом добавил лукаво, как в детстве: «А с вами я не буду прощаться. Зачем? Мы же не расстаемся…» Через несколько дней он ушел от нас. Но мы и вправду не расстаемся…

Теперь моя очередь. Смогу ли я быть достойной вас обоих?

⁂

Любимый, обними мою душу. Без взлета, без преодоления, отдаваясь той, сверху влекущей силе, поплывем, обнявшись, в той бесконечности, где все тянется к Нему, томится по Нему. Где все молчит в молитве, а молитва – весь Космос, весь бесконечный Космос. Обними мою душу, любовь моя.

…Когда ты ушел от меня и ото всех в Свет, и только в Свет, я поняла и узнала: подобно тому, как Бог разлит во всем и ощущается мною в этом небе, в этой пробуждающейся траве, в этой росе или в этих деревьях, так и наша с тобой любовь, дружба, связь, соединение, слитность, слиянность будет теперь разлита во всем и будет ощущаться мною живым присутствием Бога, неба, росы или деревьев. Материальных же воссоединения или встречи не дано и не будет дано нам никогда… И теперь