Баку – Воронеж: не догонишь. Молчание Сэлинджера, или Роман о влюбленных рыбках-бананках - Марк Зиновьевич Берколайко

И ты, вводимый этой дьявольской смесью предков в грех суесловия, непременно посвятил бы объяснению восклицания Влады страницы две, не менее. Однако все просто: «Стас – Спас» – даже и не рифма, а примитивное созвучие; говоря «Рукотворный», моя любимая подразумевала «пальцем деланный».

И впервые за время поединка их взглядов, Стас «заговорил» с Сэлинджером о самом для себя насущном.

Насущном с того самого момента, как в его сознание ворвались неподвижно склонившаяся над микроскопом женская фигура и грива каштанового цвета волос, взвихрившаяся в том самом порыве, который в точности соответствует глаголу «ворвались».

Заговорил с той исповедальностью, которая зиждется на уверенности, что обрел наконец слушателя – настоящего, а не проговаривающего утешительные банальности; не штатного успокоителя – но того, кто сумеет понять.

Стас. Похоже, никто, кроме меня, тебя не узнал. Более того, даже если бы ты поминутно вскрикивал: «Это я!», никто бы внимания не обратил. Но я обратил бы – научен, приучен, выдрессирован. Тем, что Влада через два-три дня после каждого из бурных наших расставаний звонила – правда, не восклицала, не вскрикивала, а шептала это же самое: «Это я…»

Вскрики были потом, когда ей опять становилось хорошо в нашей близости, однако и тогда они звучали будто бы напоследок, издалека, за поворотом.

И только после последнего прощания, – совсем окончательного, – позвонила не вскоре, а через долгих полгода. И не прошептала, а простонала: «Это-о-о я-я-я-я…»

Простонала так, словно в это самое мгновенье взгромоздила на свои широкие плечи и крепкую прямую спину пловчихи, волейболистки и хрен знает кого еще огромный крест, смастеренный из пиратинеры, самой тяжелой и твердой на свете древесины, из которой и крест-то хрен смастеришь!

…Вот уже четыре года, как она во всемирно известной клинике в Монтрё, это неподалеку. Я, как всегда, был у нее с одиннадцати до часу и, как всегда, в половине пятого поеду опять…

В общем, оказалось, что крест был взвален на меня!

Новелла третья. Так говорю я

Вертолета не оказалось и в начальной точке маршрута, куда они, встав затемно, добежали за четыре часа.

Со смурного неба на сопки, сосны и ели не падал ни один звук…

– Все равно нас будут искать, поэтому надо идти на юго-запад, к Охотскому морю, – решила Влада, изучив карту. – Там равнина и подлесок, мою красную куртку с воздуха заметят, а здесь, среди густого леса – нет. У моря свернем на юг и – к поселку Ичинский. Там большой рыбокомбинат, а от него вдоль берега – поселки с причалами, вряд ли совсем безлюдные. По крайности, воду, припасы кой-какие и дрова наверняка найдем.

– Сколько идти? – спросил он, удивляясь, как много узнала она про Камчатку. Словно бы предвидела, что на самом краю самой безалаберной в мире страны может случиться что угодно.

– До берега километров сто. За пять дней должны дойти, кровь из носу. Морозы некрепкие, снег сухой. Дойдем. И еще день до ближайшего причала. Что у тебя осталось из еды?

– Шесть сухарей. И плитка шоколада.

– А у меня восемь. И тоже плитка. Не помрем.

– Подождите, Влада. У вас еще должна быть банка сгущенки… я не претендую, но…

– Не было у меня никакой сгущенки. Получила то, что выдали: десять сухарей, шоколад. В бутыль воды набрала.

И Стасу стало стыдно за то, что ему, москвичу, протеже министра, вручили дефицитную сгущенку, а ей, приехавшей из какого-то там захолустного Воронежа, ничьей не протеже – нет.

Заодно стало стыдно и за то, что, размышляя о ее заднице и о том, насколько вся она в стремительности своей похожа на забавляющуюся с физруком пионервожатую, сделал две диаметрально противоположные дырочки в донышке алюминиевой банки и потягивал тягучую сладость то из одной, то из другой, – до сих пор язык помнит, как укладывалась на него лакомая струйка, как быстро потом смывалась вкусным чаем.

«Индийский, три слона, – похвасталась раздатчица, она же и повариха, она же и кладовщица в столовой. А хвастаясь, волновалась, оценил он ее рвение, равнозначное привету товарищу Курбанбекову. Надеялась, что квартальная премия вслед за этим воспоследует, – на что большее рассчитывают в такой глуши? – Сахарку я столько насыпала, чтобы вам, сгущенку запивая, приторно не было».

А у Влады не было ни сгущенки, ни чая. Она даже внимания не обратила на обжорство навязанного ей спутника, а хлопотала, устраивая на ночлег – сначала его устраивая, потом себя; и костерок развела поближе к нему, и извинялась, что впопыхах собиралась, – вот и сунула в карман практически пустой коробок спичек.

Стыд остро пронзил Стаса и так резко ударил по нервам, что внезапно, словно бы под гулким куполом, в вакуумной пустоте, прозвучало в его голове слово «ressentiment» – озлобленность, в переводе с французского. Важное для неистового богоборца Фридриха Ницше понятие, которое служило, по его мнению, основой для лживого иудео-христианского понимания права, справедливости и морали.

Наверное, потому прозвучало, что во Владе ничего от ressentiment не было и не взывала она к справедливости, которую обычно воспринимают как торгашеский принцип возмещения ущерба: «Мне – не меньше, чем прочим, а лучше, чтобы побольше!» И Стас вдруг понял, что будет и двадцать пять лет дожидаться, и полвека, если понадобится, пока не врастут они с Владой друг в друга так, чтобы трудно стало определить, где он, а где она. Так врастут, словно целокупностью родились и ею же мечтают умереть.

Кажется, ощущение: «Вот она!», ставшее смыслом существования, называется маниакальностью? – Пусть! Возможно, сама же Влада так это и назовет. Но он-то теперь знает, почему два года перед встречей с нею не читал ничего, кроме математических монографий и двухтомника Ницше; знает, зачем они с Владой встретились – вопреки всем законам теории случайных событий, случайных величин и даже случайных процессов. Затем, понял он, встретились, что его чувство к ней будет радостным служением сверхчеловека, что оно будет больше обычной любви, от которой всегда почему-то ждут счастья! Но никогда его в «желаемых объемах» не получают – и с ужасающей психологов неизбежностью все заканчивается либо тупой привычкой к давнему ярму, либо ressentiment.

И потому, в преддверии неизбежной гибели в предстоящем шестидневном изнуряющем и бессмысленном походе к Охотскому морю, потому, охваченный жертвенностью (быть может, запоздалой, поскольку сгущенка съедена, а чай выпит) и готовый к героическому и безнадежному служению (ведь его чувство к Владе началось с поглотившего его раскаяния, а не с призывных вибраций ее голоса и заманивающих самца телодвижений!), сказал решительно:

– Готов, пошли! За вами – хоть к Охотскому морю, хоть к Берингову!

И мужество Стаса, и его неожиданно вспыхнувшая