Баку – Воронеж: не догонишь. Молчание Сэлинджера, или Роман о влюбленных рыбках-бананках - Марк Зиновьевич Берколайко

советское время, непременно вспомнил бы; прокричал бы, что впервые в мире разветвленно-горизонтальную скважину еще в 53-м году пробурил Александр Григорян и добавил бы, что Булат Окуджава наполовину армянин…

И в этом, как и в словах дяди Мамеда, тоже было бы сколько-то истины, но почему же не хочется по-аптекарски точно сравнивать ее доли в том, что говорит живой, близкий и родной человек – и воображаемый, условный?

Да потому, что не в долях истины тут дело, а в том, что шестьдесят семь лет твердя со всех трибун о братской дружбе народов, нельзя, улучив момент, когда верховный московский надзиратель поглупеет и одряхлеет, вдруг заявить многолетним соседям: «Убирайтесь с нашей земли!» Никому нельзя, – ибо это не восстановление справедливости, а скотское ее изнасилование, не историческая месть, а истерическая мстительность.

Вернемся, однако же, в январь 1990 года, в камчатский поселок Анавгай, населенный в основном эвенами и коряками. Но в двухэтажном кирпичном здании геологосъемочной партии работали те, кого в анавгайском фольклоре прозывали слегка загадочным «матерелые» – от слова «материк». Ничего обидного в этом не было: просто констатация факта, что таковые появились в Анавгае не по рождению, а по прихоти судьбы. Фамилии у коренных анавгайцев еще могут нести в себе что-то нерусское (Инданов, например, или Гилканов), но уж имена-отчества исконны и моде не подвластны (Иван Маркович, Демьян Гаврилович, Касьян Игнатович) – так что по кладбищенским табличкам, особенно если нет фотографии, не различить, кто покоится: матерелый, которого смерть настигла там, где больше платят, или же тот, кто здесь родился и другого места упокоения для себя не мыслил.

Стас получил койку в комнате на первом этаже того же здания и посетил начальника партии. Тот, ищущий собутыльника, вознамерился было угостить москвича водкой, спиртом или, на худой конец, саке (кодовое название местного самогона) и, получив вежливый отказ, сильно расстроился. Но все же предложил засчитать Стасу практику сразу после отбора им образцов во время однодневного перехода по самому легкому из предназначенных для практикантов маршрутов. Камеральные же исследования всего, что возможно в окрестных местах сколоть, отломить или выкопать, сделаны в доисторические времена, и Стасу останется только передрать из анналов что-либо подходящее. Затем вертолет, одолев какие-то 450 кэмэ, доставит его, непьющего, а значит к камчатской жизни не приспособленного, в Петропавловск, а оттуда, если с погодой повезет, самолетом в Москву, под могучее крыло овеянного геологическими легендами товарища Курбанбекова! В общем-то, и однодневный сбор образцов выходящих на поверхность пород – формальность, да ведь их же на кафедре надо будет предъявить! Вот если бы напарником Стаса был парень, он бы набрал всего по два экземпляра – однако из Воронежского университета, тоже на практику, прислали не парня, а девчонку, она-то и будет его напарницей. Уже три дня пропадает в комнате для камеральных работ, с виду крепкая, но не унесет она на себе два рюкзака с образцами, просто не сможет, а по природной своей вредности, которая на морде написана, – так и не захочет. Можно, конечно, попробовать уговорить, но…

Если проанализировать, что сам Стас неоднократно потом проделывал, цепь событий, благодаря свершению которых он шел в январе 1990 года по темному коридору Анавгайской геологосъемочной станции в угловую комнату для камеральных работ, то еще раз поежишься от того, сколько непостижимого скрыто в словах «Судьба» и «Провидение» – и как крохотны мы перед этим огромным.

Начиная с того, что Сэлинджер, приехав на несколько дней в Вену, остановился именно у тех из тьмы дальних родственников отца, у которых была скромная и послушная дочь Леа, и заканчивая тем, что дядя Мамед, собиравший для больших цековских начальников всю информацию о возможных камчатских залежах нефти и газа, решил, будто доверить доставку в Москву изъятых из архива бумаг можно только в доску своему человеку, – вот поэтому местом практики для Стаса назначили именно Камчатку, а управляющий «Камчатгеологией», перестраховавшись, отправил практиканта в Анавгай, дабы побыл там для отвода глаз несколько дней и поплескался в известных всей Камчатке термальных источниках – так вот, «начиная с…» и «заканчивая тем…», можно насчитать как минимум одиннадцать событий, причем, не случись хотя бы одного, исчезла бы вся цепочка и встреча Стаса и Влады не произошла бы.

Даже если считать все эти события независимыми, то вероятность встречи будет равна 1/2048. Если же рассуждать строже – то еще меньше.

Однако гораздо более существенное ее уменьшение придет «с другой стороны»: ведь встреча двоих – это совмещение двух разных, вот тут уж без каких-либо упрощений, абсолютно независимых цепочек событий, а потому пора рассказать о том, каким образом в лаборатории для камеральных исследований Анавгайской геологосъемочной партии оказалась Влада.

Но сначала представим себе, как произошла встреча.

В камералке было три рабочих стола, но лишь на одном из них стоял едва возвышающийся над столешницей микроскоп – и лучи бессильного, но яркого январского солнца освещали буквально прилипшую к окуляру голову с непокорными, словно бы взвихренными встречным ветром волосами. И волос было так много, что они скрывали и шею, и довольно широкие прямые плечи; нечто подобное располагалось когда-то под бушпритами старинных парусников.

Остальное в этой фигуре почему-то почти не освещалось, и его будто бы предлагалось домыслить.

Что ж, Стас домыслил, решив, что подобная неподвижность является для глядящей в микроскоп не нормой, а редчайшим исключением.

– Привет вам! – поздоровался он громко.

Она не оглянулась. Ответила бурчанием столь явно пренебрежительным, что Стас не сделал скидку на ее возможную увлеченность скучнейшим, по его мнению, занятием – и раздражился чрезвычайно.

А если точнее, то раздражение, которое накапливалось в нем и все два с половиной года учебы (ничем, кроме до обидно малого курса математики, неинтересной), и во время почти суточного бессонного перелета Москва – Анавгай, и в те двадцать минут разговора с начальником партии, когда понял, что завтра-послезавтра в обратный путь пуститься, скорее всего, не получится, а значит, блаженное валянье на обломовском домашнем диване случится нескоро, – так вот, все это перемешалось и забурлило, в результате чего заслонку воспитанности и обычной ленивой доброжелательности снесло напрочь.

– Девушка, – сказал он, заранее гордясь собой за внезапно проснувшуюся способность к ответному хамству, – вы так красивы! Давайте переспим!

– Говно вопрос! – откликнулась она, и Стас, не часто имеющий в отношении женщин озвученное им намерение, струхнул.

Однако девица, по-прежнему не оглядываясь, продолжила – и испуг улетучился, а раздражение переросло в ярость.

– Ты тоже ничего. Обязательно переспим. Лет через двадцать пять, – но только если за это время на глаза мне ни разу не попадешься.

Стало ясно, что предлагать ей за приличное вознаграждение собрать для него несколько образцов пород – бесполезно.

А потому ушел отсыпаться. Не попрощавшись.

А Влада, оставшись одна,