Баку – Воронеж: не догонишь. Молчание Сэлинджера, или Роман о влюбленных рыбках-бананках - Марк Зиновьевич Берколайко

недвижны, как египетские пирамиды, и казались почти столь же вечными. Вполне можно было ощутить себя погребенным в усыпальнице, находящейся почти уже в царстве Аида – и вполне уместно было бы запеть из финального дуэта оперы «Аида»: «O terra, addio; addio valle di pianti»[33]; вот только, согласно партитуре, божественной красоты тему должна первой повести сопрано, но спутница его на что-то божественное разве способна?

Однако это позже Стас пытался сдобрить пережитый им тогда ужас чем-то, смахивающим на юмор – так на подпаленный шашлык щедро выдавливается дешевый кетчуп.

Уже значительно позже пытался, а тогда…

– Где вертолет?! – завопил он. – Где вертолет, куда вы меня привели, дура самонадеянная?!

Та молча сунула ему под нос карту.

Потом показала компас – и стрелка засвидетельствовала, что направление к желанной конечной точке перепутано не было.

Все так же молча Влада указала еще и на сосну, самую мощную из окаймляющих поляну, – и Стас, несмотря на быстро сгущающиеся сумерки, разглядел вырезанные на стволе пропеллер и восклицательный знак.

Эпизод второй

Окутайте себя возвышенным, этой мантией безобразного.

Фридрих Ницше

В Веве, в том же уличном кафе, тем же днем, 27 августа 2006 года, Стас, молча рассказывая Джей Ди Сэлинджеру о случившемся на Камчатке, все никак не мог подобрать слова, чтобы описать то свое давнее состояние, когда стало ясно, что придется провести, одну как минимум ночь под открытым небом.

Скорее всего то состояние называлось оторопью, но поймет ли Джей Ди это слово? Среди редких сведений о жизни писателя вроде бы мелькнуло когда-то, что тот изучает русский, чтобы читать в подлиннике Гоголя и Толстого, но достаточно ли часто встречается в этих текстах слово «оторопь» и запомнил ли его Сэлинджер?

Да и вообще воспринимает ли он что-нибудь из говоримого ему мысленно, да еще и по-русски?

Стас. Безусловно, ты был и есть фантастически популярен, но, по моему мнению, до уровня того подлинно великого, что было создано в XIX и XX веках, не дотянул.

Вот тут Сэлинджер его прервал, заговорив молча, но так «слышимо», что звуки голоса были бы, пожалуй, уже лишними:

Джей Ди. Не затруднит ли тебя привести примеры того, чему повезло попасть в твой перечень подлинно великого?

Стас (с вызовом). Ничуть не затруднит! «Красное и черное», «Евгения Гранде», «Война и мир», «Мартин Иден», «Испанская баллада», «Приглашение на казнь», «Мастер и Маргарита». Достаточно? Впрочем, осталось совсем немного, названий пять-шесть, не больше.

Джей Ди (будто бы подсказывая). Что-нибудь из Пруста, Джойса, Фолкнера?

Стас. Ни в коем случае! Из Сартра, Стейнбека и Брэдбери, о которых ты, по крайней мере, слышал. Из Катаева, Искандера и Астафьева, о которых, конечно же, не слышал…

Джей Ди. Только не нервничай так и не старайся меня уязвить, это бесполезно.

Стас (примирительно). Ладно, не обижайся. Лучше ответь: как бы ты описал свои впечатления от нашей встречи, которую так точно предсказала бабушка Леа?

Джей Ди. Глаза еврейские, темно-карие, все остальное – скорее славянское. Сравнительно молод. Очень взволнован, хотя тело, потерявшее форму в тот самый миг, как заполнило плетеное кресло, неподвижно. При таком волнении ладони должны быть потными, но у него – тебя то есть – они сухие, и, когда случайно касаются скатерти, он дергается, как от разряда дефибриллятора. И непроизвольно сжимает кулаки, пытаясь отделить сухость ладоней от сухости полотна, хрусткого от обилия крахмала. Однако вскоре опять обмякает; его огромные, похожие на медвежьи, лапы, ищут покойное место на столе, но опять все та же чертова скатерть, – и все повторяется.

Этим бы ограничился. Позволил бы себе шагнуть чуть в сторону, вроде бы вспомнив о гораздо более для меня интересном.

Например, о таком: «Швейцария, в которой Чарли Чаплин заточил Уну О’Нил, украденную у меня девушку, держится за былые приметы бюргерского быта упорнее, чем за легендарные традиции хранения банковской тайны; и пожалуйста: 2006 год, во всем мире пластик и синтетика, а тут, в каком-то захудалом уличном кафе, белоснежные льняные скатерти и чашки из чуть ли не севрского фарфора.

У Уны получилось неукоснительно исполнить предназначение бюргерши и родить своему престарелому мужу восьмерых детей, но вот парадокс: в Веве, где старость – смысл сущего, свежесть Уны, ее предрасположенность к соитию, зачатию и вынашиванию казались неприличными даже ей самой. Вот почему она улыбалась репортерам с миленькой мольбой о снисхождении, изображая губками безотказную готовность воскликнуть: “Sorry!”

Что же поделаешь, с бездарным кривлякой жить – бездарной кривлякой стать».

…Захлебнулся бы желчью, переждал жжение в пищеводе и гортани, потом в нескольких длинных, но динамичных фразах описал бы что-нибудь нейтральненькое, например, краски покидающего окрестности Женевского озера лета, – и вернулся бы к тебе: «Этому парню все же под сорок, он уже, наверное, в кризисе среднего возраста и терзаем ощущением, будто рядом с его домом расползлась огромная помойка. И хотя освежители воздуха распространяют аромат соснового бора, вонь от гниения отходов все равно угнездилась везде: и в библиотечном шкафу с любимыми книгами, и в кухонном шкафчике с до блеска вымытой посудой.

Может быть, парень как-то по-особому, экзистенциально нетрадиционен?

Но ведь то, что раньше считалось ущербностью, теперь воспринимается чуть ли не как метка Господня – и былые отверженные уверены теперь в своем превосходстве! Они, как ландскнехты, ненароком оказавшиеся в первых рядах трусоватого наемного войска, готовы требовать удвоения жалованья только за факт нахождения в этих самых рядах! Причем вне зависимости от исхода сражения…»

Стас. Отличное описание! Только не меня, а склонного к суициду невротика, подобного Симору из рассказа «A Perfect Day for Bananafish»! Ты отправил его в нети совсем молодым, на тридцать втором году жизни, и проделал это вне каких бы то ни было логических обоснований. Более того, сначала отправил, а потом, словно спохватившись, тринадцать лет горячо и красочно описывал, каким этот самоубийца был гениальным поэтом, провидцем и богознатцем.

Вообще пресловутая магия твоей писанины именно в том, что она – вне какого бы то ни было подобия логики. Только в этом ее притягательность. «Дурь» – вот что такое твоя писанина. Первыми затягивались критики, а читатели до сих пор досмаливают бычки. Завивают дымок колечками, пытаются уловить сходство между собою и каким-нибудь твоим персонажем.

И я – буду правдив! – пытался. Пока однажды Влада не одарила меня «моментом истины», сказав: «Ты же – Стас Рукотворный!»

Твои, Джей Ди, болтливые ирландские, со стороны матери, предки тебя бы просветили: Спас Нерукотворный – это лик Христа, возникший на «Плате Вероники».

Твои же не менее болтливые, но еврейские предки, со стороны отца, объяснили