Баку – Воронеж: не догонишь. Молчание Сэлинджера, или Роман о влюбленных рыбках-бананках - Марк Зиновьевич Берколайко

подчинился. Пошел. На факультет геологии и геофизики, хотя с гораздо большей отдачей занимался бы прикладной математикой и моделированием – но, опять же, дядя Мамед считал, что недоразведанные месторождения Восточной Сибири и Дальнего Востока выведут Стаса в люди подобно тому, как покоящаяся на пластах нефти и газа Западная Сибирь привела его самого, простого паренька, уроженца замечательного городка Шуша, в кресло министра.

Называясь «дядей Мамедом», невысокий живчик-азербайджанец с хитрым прищуром глаз много повидавшего человека, с гордой посадкой хорошо вылепленной головы, венчавшейся плотной шевелюрой с прихотливым чередованием густого черного и снежно-белого, фактически был Стасу отцом, тем паче что биологический отец ничем, кроме комнаты в многонаселенной коммуналке, в жизни своего сына и его матери не отметился. Да и комната была пожалована не во имя былых чувств, не для того, чтобы чадо имело хоть какую-то крышу над головой и даже не с барского плеча. Нет, всего только для того дана была видным советским философом бывшей снохе, полуеврейке из какого-то медвежьего угла, которую его непутевый сын обрюхатил по молодой дурости, чтобы та не вздумала разевать рот на каравай из самой дефицитной «муки» тех времен: квадратных метров академической квартиры на Ленинском проспекте и квадратных метров академической дачи в Абрамцеве.

В результате этой вынужденной щедрости кратковременный мезальянс сына из реального бытия философа и его семьи вполне материалистически исчез, – прискорбно только, что избыточно обильным телосложением, почти «телоумножением», Стас пошел в соучастника судьбоносного зачатия, так никогда им и не встреченного.

…Но дядя Мамед, замечательный дядя Мамед, появился в жизни едва сводивших концы с концами бабушки, матери и Стаса, как запоздавшая весна, – и они, опьянев от тепла и света, перестали понимать: жили ли вообще до этого? Особенно мама, скромный редактор издательства «Недра», заведомо готова была признать единственным красным днем календаря тот, когда в ее заваленную рукописями клетушку вошел министр, автор подготовленной ею к печати книги идеологически выдержанных, но и по-восточному мудрых воспоминаний. После получаса совершенно бессвязного разговора, в котором о том, что отныне им друг без друга невозможно, не было сказано ни слова, но ничего иного, кроме того, что отныне им друг без друга невозможно, не подразумевалось, – они помчались в ресторан «Баку».

Хотя мчался, предпринимая для этого какие-то усилия, он, а она казалась себе Дюймовочкой, бережно прижатой к его груди и укрытой от мартовской сырости лацканами кожаного, на тяжелой, теплой подкладке, пальто.

В ресторане тоже о любви не говорили, – зачем, если и так все ясно? Ели – на обоих напал такой аппетит, будто до этого годами сидели на строжайшей диете; а еще очень важным оказалось прикинуть, как обставят ее с сыном будущую трехкомнатную квартиру, в которой он станет проводить каждую минуту, свободную от работы, командировок и обязательного пребывания в официальной семье.

Удивительно вот что: неизбежное наличие этой самой «официальной» никакого возмущения у нее не вызвало. Сказанное кандидатом в члены Центрального комитета партии в ресторане «Баку»: «Та – старшая жена, а ты будешь женой любимой», – несло в себе какую-то убеждающую непререкаемость, и «тонкие дела Востока», над которыми, упиваясь фильмом «Белое солнце пустыни», раньше посмеивалась, стали частью бесконечно ценимой ею жизни.

Еще удивительнее, что естественным все признала и Леа, фактически прожившая жизнь как монашка. Хотя, может, оттого и признала, что не хотела для дочери повторения своей судьбы; оттого что видела: почти сорокалетнюю женщину, на диво расцветшую, носят на руках, и боится «носимая» только одного – вдруг опустят на землю и скажут: иди сама, как раньше шла…

И выпало пять лет того, что называется безоблачным счастьем. Может быть, иногда оно у них бывало и пасмурно, однако возникающие из ниоткуда и исчезающие в никуда слепые дожди, но раскаты грома, где-то не над их уплывшими в безмятежность головами, – все это складывалось в фильм о нескончаемом лете.

Однако все в том же 87-м случилось катастрофическое: в Нагорном Карабахе и вблизи него полилась кровь, да так, как с 1920 года не лилась, – и от этого пошла гибель страны.

И лета, вне зависимости от положения Земли на орбите, не стало.

Оно помнилось и снилось, но все воспоминания и сны о нем заканчивались неизвестно кем вынесенным приговором: «Так больше не будет. Никогда!»

– Почему вы все за них?! – кричал Курбанбеков. – Что они вам дали такого, что сразу после того, как Гейдара[32] выжили из Политбюро, вы все стали за них? Что такого они дали лучше нашей нефти, нашего хлопка, наших фруктов, наших морских буровых платформ? Что может перевесить годы войны, когда люди от скважин и крекингов сутками не отходили?! Как это вы сумели забыть, что когда немцы на Волгу вышли и все железные дороги с Кавказа перерезали, кораблики в любой шторм тащили на буксире через весь Каспий, в Красноводск, караваны цистерн, заполненных бензином, керосином, мазутом только наполовину – и потому плавучих?! Как сумели забыть тех, кто впервые в мире нефть в море начал добывать, кто месторождения Татарии, Башкирии, Западной Сибири для вас же и осваивал? Предатели! Вам не в Христа, вам в Иуду верить надо!

– Мамиш, – возражала мать еле слышно, – я тебя не предаю, Стас не предает. Но армяне – тоже люди, их тоже можно и нужно понять.

– Эти «тоже люди» моих братьев, моих единоверцев убивают, из домов выгоняют, беженцами делают! Эти «тоже люди» теперь меня, меня! – в мою родную Шушу не пустят, на могилы предков не пустят! Когда я нашей нэнэ про Вену рассказывал, – как-то так повелось, что Леа он звал ласковым азербайджанским «бабушка», хотя годилась она ему разве что едва в матери, – глаза у нее в слезах были. Думал про нее: какая она несчастная, свой родной город никогда не увидит… Теперь и у меня будут такие глаза, да?! Но ты мне не сочувствуешь, да?! Ты «тоже людям» сочувствуешь?..

Конечно же, она ему сочувствовала и приметно горевала, даже стала болезненно бледной – вот только гнев его разделить не могла: представляла, сколько ужаса обрушилось на смешанные армяно-азербайджанские семьи, и мучило ее, что такое стало возможно в ее родной стране, пусть не очень ладно устроенной, не вполне и не всегда сытой, однако населенной, в общем-то, незлым народом.

Стас тоже сочувствовал, но когда уходил в свою комнату, то думал вот о чем: зовись дядя Мамед дядей Арташесом, он почти так же громко кричал бы о том, что армяне пришли на землю Нагорного Карабаха чуть ли еще не до новой эры, а албанцы, наследниками которых себя считают азербайджанцы, захватили ее позже; вспоминал бы армянина, генерала Лорис-Меликова, разработавшего первую конституцию Российской империи; маршалов-армян, прославившихся уже в