Баку – Воронеж: не догонишь. Молчание Сэлинджера, или Роман о влюбленных рыбках-бананках - Марк Зиновьевич Берколайко

оторвалась наконец от микроскопа и поздравила себя с тем, что все совпало на редкость удачно: разводы, линии и чередования оттенков на распиле изучаемого образца стали понятны и доступны для описания, а необъятных размеров придурка отшила так, как он того заслуживает.

Как Стас узнал позже, в ее предыдущей жизни все совпадало так, чтобы можно было добавить слово «удачно», очень редко, быть может, один только раз.

Тогда, сбежав с последних двух уроков, отправилась домой, почему-то отказавшись от манящей возможности побродить по улицам донецкого городка, шурша ворохами уже совсем высохших листьев и подбрасывая их – как можно выше, в россыпь – тупыми носами туфель, тяжелых, как футбольные бутсы.

Дома испугала тишина – не должно было ее быть, такой тишины, коль скоро на вешалке висел плащ матери! Возникло какое-то тревожное ожидание – как во время игры в прятки, когда спрятавшаяся подружка вот-вот найдется и уставится на Владу так, словно умоляет ее не заметить.

…Нашла мать в ванне, погрузившейся в воду почти по подбородок. Вода уже стала по-настоящему красной, но в уставившихся на Владу глубоко запавших глазах была злость.

Потом врач скорой, под колеса которой, не помня себя, метнулась, сказал ей: «Ну, дивчинка, рассчиталась ты с мамой: она тебе жизнь – дала, а ты ей – подарила».

Бабушка, неизменно после того бравшая Владу к себе на все каникулы, даже самые короткие, весенние, – и это были, черт возьми, всем каникулам каникулы, лучше не бывает! – года через три рассказала, что мать поссорилась со «своим», и тот проорал, что она и ее уродина-дочка, неизвестно от кого рожденная, ему – по…!

Хлопнул дверью и унесся. Мать же решила, что пошел пивка с дружками попить и, вечная дура, даром что красивая, приговаривая: «Ты такого еще не видел!», неумело полоснула по руке кухонным ножом и стала ждать, уверенная, что входная дверь скоро хлопнет. Долго ждала, крови порядочно вытекло, хоть порез был и маленький, но так ведь воду набрала такую горячую, какую только вытерпеть можно!

Дождалась наконец, хлопнула дверь – однако оказалось, что не «свой» пришел, пивом умиротворенный, а всего лишь «вроде бы своя».

От кого рожденная, правда, известно, – вопя, будто, мол, неизвестно от кого, «свой» преувеличивал.

Напуганный допросом в милиции, но как бы в порыве раскаяния, «свой» повел мать, еще слабую после больницы, в загс и подмахнул там два заявления: о вступлении в брак и об удочерении Влады.

Семья, таким образом, образовалась, а когда родилась единоутробная сестра, то и укомплектовалась – но…

Историки когда-нибудь объяснят, было ли оскудение всего искреннего и доброго, что должно скреплять союз двоих, следствием той труднопереносимой фальши, которая пронизывала Союз двухсот двадцати миллионов, однако и тогда уже было ясно, что «Римская империя времени упадка», о которой пел Булат Окуджава, вряд ли может быть местом укрепления хоть каких-нибудь уз.

Поход в загс стал для матери победой, которая – позволим себе нехитрую игру слов – из просто пирровой быстро превратилась в «пиррову во время чумы»; а для «своего» – поражением, подобным тому, которое – опять же, позволим себе – трансформировало германский милитаризм начала двадцатого века в германский же нацизм его середины. И общим у этих двоих сожителей-сосуществователей была даже не любовь к общему дитяти, а отношение к третьему сосуществователю – Владе.

Когда, во время подготовки к сдаче выпускных экзаменов, «свой» схватил бледную, осунувшуюся девчонку за грудь и воскликнул: «А ты сисястой стала!», мать злорадно засмеялась, однако смеялась еще злораднее после того, как Влада неловким движением сунула в изрядно уже повисший живот подвернувшийся под руку кухонный нож – и «свой» зашелся матом, демонстрируя крохотный порез, кровь из которого сочилась медленно и нехотя.

Развелись они, когда Влада уже училась на первом курсе геофака Воронежского университета. Мать переехала в Махачкалу, где ее красота не осталась незамеченной: вскоре вышла замуж, а после этого, тремя месяцами позже, была забита за то, что наотрез отказалась прятать свои изумительные волосы (единственное, что унаследовала от нее старшая дочь) под положенным платком. Смерть, с молчаливого благословления милиции, представили как несчастный случай, а сестру Влады родня ревнивца мужа взялась воспитать настоящей горянкой. И наверное, в том преуспела, поскольку никогда больше вестей о себе та не подавала.

Сказать, однако же, будто все эти несчастья сделали психику Влады ущербной, – значило бы соврать.

Сказать, что она затаила злобу на мир и людей или что взгляд, который мать на нее, появившуюся в дверях ванной, бросила, был поставлен той в посмертную вину, – тоже соврать.

Она умела, черт возьми, вычеркивать тех, кто ее предал, из списка живущих или поминаемых мертвых; она быстро примирилась с тем, что среди прочих банальных истин, типа: Волга впадает в Каспийское море, Земля – это сплюснутый у полюсов эллипсоид, верна теория гелиоцентризма и так далее, появилась одна не заученная, а вбитая в мозг: родителей у нее нет. Ни отца, ни матери.

Что ж, нет так нет, однако Влада, допуская для себя мысленно любые смертные грехи (жизнь большая, мало ли что), уныние уверенно исключала!

Брызжущее жизнелюбие и распахнутость заставляли окружающих видеть, чувствовать, воспринимать только эти ее качества – и не замечать ни неправильные черты лица, ни кривоватые ноги (рахита в раннем детстве избежать не удалось), а изумительной красоты мать вроде бы даже и радовалась тому, что дочь ее облика не повторила.

Что ж, нет у нее матери? – и не надо, зато бабушка есть, преданная ей каждой своей клеточкой.

Живущая в Воронеже далеко уже не молодая женщина поставила целью выходить и выласкать внучку; работая на износ, отказывая себе во всем, исхитрялась скопить деньги и отгулы и каждое лето по полтора месяца проводила с нею в Анапе или Евпатории. И Влада нашла «взаимовыгодный» способ ее отблагодарить. Спорт, спорт, спорт – благо в шахтерском городке условия для этого были – а еще ежеутренняя усиленная зарядка, пробежки, ни грамма алкоголя и ни одной сигареты (плевать, что в школе подобный аскетизм высмеивают!) – и, как следствие, практически абсолютное здоровье, плюс звания кандидата в мастера по плаванью и волейболу. В общем, на благодатной почве самовоспитания и бабушкиной заботы взросло на редкость удачное существо.

Быстрый и неутомимый ум позволял учиться без напряжения, а потому, просто повторяя путь единственного близкого ей человека, поступила на геофак Воронежского университета – и к великой своей радости с Донбассом распрощалась. И не решилась спросить, почему полная сил и энергии, влюбленная в геологию бабушка не бывала в экспедициях.

Хотя… если бы спросила, что-нибудь изменилось?

Опять и опять наталкиваемся на не имеющий ответа вопрос: все самое важное в нашей жизни – это участь или судьба?

То, что глубокая уже старуха